Итак, шипящие – диалог Огня и Воды, мужского и женского, их спор и Эрос. Но в воде огонь сразу гаснет, а тут – долго живет, звучит звонко; чеканно, кузнечно звучат шипящие. (Тут кузнец польских сказок бьет о наковальню германства.) Значит: Влаго-Воздух есть суверен Польского Космоса, и в нем – факельный человек, поляк: вспыльчивый, в ком гордость = кресало-огниво, и порывистость, и свобода (ибо при постепенности обволокнет, загасит все влаго-воздух), и, по прогорании, остаются Пепел и Алмаз.
Проверяю Шопеном. Сухой форшлаг и мелизм четко ударной («огнеземельной») германской музыки им превращен в божественное мелодическое поприще; все эти фигурации, овевания, клубление пространства, волнующегося вокруг опорных звуков темы; дух, дышащий в «аккомпанементе», – се активность посреднических стихий: Воды и Воздуха между полярными (по Платону, в «Тимее») – Землей и Огнем. Пассажи Шопена, фактура трепещущая его, рокотанье и дрожь – это аналог шипящим в фонетике.
Но что есть влаго-воздух? Это – ПЕНА, состав Афродиты. Пена = ПАНИ, активная роль женского начала в Польше. Среди христианских божеств Матка Бозка оттеснила здесь и Бога-Отца, и Сына, и Дух Свят и стала еще и Королева Польши, – то есть и Богово, и Кесарево в себе сопрягла. И Мать и Супруга поляку: вспомним средневековые и ренессансные статуи в жанре «Пенькна мадонна»; а Матка Бозка Ченстоховска не только корону имеет, но и кораллы-бусы, что есть уже атрибут Жены возлюбленной.
Итак, женское начало тут – не Мать-Земля, как в других космосах, но – надземно, воздушное пространство занимает. Женское облегает сверху, а Мужское – снизу в Польстве: столбом огня из земли. Теперь и символическую фигуру, образ устроения мира по-польски, попытаться вывести можно. Это – ЛИПА Кохановского. Она – Мировое Древо в польском варианте. Тут – и роскошная листва, ее шелест, птицы райские, ветры с полей сюда доклады доносят, пчелы жужжат на польские шипящие: ЖЖ, ЖЬЖЬ, ДЖДЖ, ДЖЬДЖЬ, да и на 333, мед-пиво дают. Вот Древо Жизни! И его я вижу как Польскую модель мира.
Вот рисунок:
Листва = воплощенный влаго-воз-дух: в преизбытке даже над куполом шара Небо зачерпнуто.
И она – как локоны Пани. Сравним с моделью Мирового Древа по-германски: это – Stamm-Baum. Мы переводим как «родословное дерево», но тут СТВОЛ – Stamm задает смысл: сила осевой опоры, голая вертикаль и ее этажи, откуда сучья: Кантовы уровни, балки, перекрытия. Само Древо читается по модели ДОМА: Stamm-baum это – Haus. Да и слово Baum – от bauen = «строить»; так что крестьянин (Bauer) в германском сознании – это не мужик-земледелец-копатель, а именно строитель: труд – ургия подчеркнута даже среди гонии матери природы.
А в польскости ЛИСТВА важнее Ствола: она в образах поэзии воспета. Липа – округла, романска, как и Галльский ДУБ друидов. А между ними – готическое древо Fichtenbaum – ель. И философ в Германии – Фихте: Логос от Ели, тогда как во Франции поэт ШЕНЬЕ – от ДУБА (le chêne). В Польше же Липе такое почтение, что даже месяц целый в году ею поименован: ЛИПЕЦ.
В России же не одиночное Дерево, но ЛЕС будет моделирующим: артель и собор дерев. Если Липа Кохановского – это Дерево как Лес: в Дереве, в самости поляка – богатство Польши, Леса («Еще Польска не згинела, доконд мы живы»: человек – условие бытия Польши), то в русском сознании одиночное дерево – это сиротство, а личность отдельная – это малозначимость; и потому Кольцов, когда ему надо аналог Пушкину взвидеть, рисует ЛЕС (так названо его стихотворение на смерть поэта).
Промедитируем еще фигуру ЛИПЫ: Листва = Влаго-воздух; Ствол = Огонь; Корни – Земля. Женское – сверху, Мужское снизу: Кордиан-шляхтич-факел – и Хам, Слимак-улитка, Романтизм-Позитивизм. Польский флаг – Белое над Красным.
Итак, Польский Космос есть некое марево Бытия, надземное в основном, со стихией ЗЕМЛИ не натвердо связанное, так что земли может быть тут больше (как в Речи Посполитой) или меньше (как после разделов), но Польскость – не в квадратных километрах, а в воз-духе и в сердце, как в «Польском пилигриме» Мицкевича и у ссыльных в Сибирь поляках. В «Свадьбе» Выспянского Невеста видит сон: бесы везут: «Куда? – в Польшу. – А где же Польша? – Нигде, – отвечает Поэт. – Она в сердце». И показательно, что именно бесы мыслят пространственно-земельно.
Польша геополитически – как гармошка между Западом и Востоком Европы: то расширяется, то сжимается – и тогда перебегает в Дух, в Листву, во Влаго-воздух, в романтизм прыснет – есть куда! Так что Польскость не боится, а даже навлекает на себя трагедию (с точки зрения земли и тела). Она и изощренна на трагедию – как на шипящие. Трагедия ведь – дар! Крестьянин Слимак в «Форпосте» кучу-малу своих бедствий пересчитывает – и все мало! Но поляк вынесет и будет пировать и плясать. Недаром «Кулик» Словацкого восстание как свадебный поезд представляет.
Посредничество Польскости между германством и российством в том даже проявляется, что в тутошнем бутерброде колбаса (немецкий Wurst) вместе с сыром (русская Мать-сыра земля)… То есть в Польском Космо-Психо-Логосе элементы и того и другого обнаруживаются и синтезируются. Но чтобы не растопиться именно из-за этой близости, Польскость через голову соседей союзится и питается романской субстанцией.
Удивился я далее, что предатель земли польской может не терять героического ореола. Вот Яцек Соплица в «Пане Тадеуше» – убивает из-за угла Стольника Горешку в момент его битвы с «москалями». А Ян Белецкий в поэме Словацкого орду татар приводит на родину – в отмщение магнату. И – покаялись – и славны. А все потому, что Польскость – не на земле, а в ЧЕСТИ. Даже парадоксально скажу: чем меньше Польши, тем больше поляка (и наоборот): вон – Конрад Валленрод!.. Да и сам Адам Мицкевич. И Шопен…
Но за последний кус земли, чтобы было хоть где похоронить! – будут стоять насмерть: вгрызутся, как мужик Слимак в «Форпосте», кто один в абсурдном упорстве одолел нашествие немцев-колонистов. И в повести видно (как и в «Гражине» Мицкевича), что национальная воля и ум – в женщинах Польши. Это Слимакова чует, что земля – не в моргах и деньгах, а в – «Дзядах»: чтобы было где душам умерших кружку поставить.
И вот еще великий в Польше сюжет: взаимоперетекание живых и умерших: чуянье умерших как живых духов, действующих и в нашей жизни. Про то – «Дзяды» Мицкевича. А в «Свадьбе» Выспянского персонажи истории – они же действующие лица в настоящем: Вернигора, Браницкий, Станьчик и т. д. Смазаны Прошлое и Будущее в поляке – плывут в мареве Настоящего; но оно в «Свадьбе» не твердь, а полусон и иллюзия, пир полупьяного существования…
И в «Солярисе» Ст. Лема реализуются думы и мечтания, навязчивые идеи людей, их внутренняя жизнь и подсознание: Солярис их читает, знает – и воплощает… Да это же как и в «Дзядах»: воскрешение образов умерших, живущих в моей памяти. Кстати, Солярис – это же дышащий и волящий воздушный океан! Влаго-воз-Дух! Король Влаговоздух – как «Король дух» Словацкого! Океан – как живое всесущество, демиург. Если по иудаизму Бог – это «Огнь поядающий», ветер, гром и столп огня, то польский образ Бога имеет в стихиях себе соответствием – водо-воздух…
Живость умерших, умение с ними жить в соседстве и ориентировке на них – и в балладах Мицкевича («Свитезянка» и упыри), и в «Тренах» Кохановского, и у Броневского «Ясеневый гроб», и Мацей Борына весь 2-й том «Мужиков» Реймонта лежит умирающий, как органный пункт на Смерти; и в «Березняке» Ивашкевича могилы жены и брата – при усадьбе; и современный прозаик Мысливский пишет «Камень на камень», где строится – СКЛЕП.
Но отсюда и Польский Эрос: у Марыси в «Свадьбе» два возлюбленных: живой муж Войтек и умерший жених Призрак.
Эрос русской женщины – иной: ей, Матери-сырой земле, тоже нужно два мужика: хмельной, разгульный Народ-Светер и Государство-Кесарь, закон-аппарат. Онегин и Гремин, Обломов и Штольц, Вронский и Каренин и т. д. И еще – поэзия разлук, коей препоясана русская земля: происходит перекос вертикали Эроса – на ширь-даль-горизонталь… чтобы любовь и песня прокатывались по всему необъятному пространству и его единили…
В польском Эросе она – наверху (а не внизу, как Мать-сыра). И у Гоголя-Яновского, кто, на мой взгляд, Конрад Валленрод польства в русской литературе (разъел пушкинскую цельность критическим и сатирическим направлением), Ведьма наяривается сверху на Хому Брута.
Глубинная амбиция поляка – соперничество с Христом: заменить его собой, Польским народом, на коленях у Пьеты (=Пенькны Мадонны). Жертвенность, мессианизм Товянского и Мицкевича.
Разберемся меж персонажами Эроса: Отец, Мать, Сын, Жена… В одних странах разворачивается Эдипов комплекс: Сын убивает Отца и женится на Матери (Эллада, Европа Западная так). На Востоке и в России – то, что я назвал «Рустамов комплекс»: Отец убивает Сына (Рустам – Сына своего Сохраба, Илья Муромец – Сокольника, Иван Грозный, Петр Первый и Тарас Бульба – сыновей своих) и, в варианте, женится на Снохе (у Максима Горького Эрос Артамоновых – снохаческий). В Америке – Орестов комплекс: «матереубийство»; переселенцы покидают Мать – родину Старого света, а новую землю не как Мать, не как Природину, а как пассивный материал-сырье для труда ощущают, без священного отношения…
А в Польше как с этими ипостасями?..
Отец оттеснен – в ничтожность: и король безгласен при «либерум вето»; и в литературе Отец – слабый персонаж (в «Границе» Налковской – разоблачение отцов). В «Дзядах» (не Отец, а Отец Отца тут сакрален – Дед) мятеж Сына на Отца-Бога: его поливает. А почему? Потому что сам так страдал, как другой сын Бога – Христос; и чуть ли не превзошел… Потому-то Папа тогдашний как еретические воспринял книги Мицкевича «Польский пилигрим» и «Книги народа польского»: как покушение заместить Христа Польским народом – в любви Матери Божией… Так что в Польше ревность Сына-Брата – к Брату (и в «Березняке» Ивашкевича): кто кого пережертвит, «Ромулов комплекс» (не скажу: «Каинов»…). Горизонтальное соперничество (однопоколенники: Соплица и Горешка), а не вертикальное…