Г. Г.). Уже осели сугробы, и тронулись льды в горах (белизна и снег, атрибуты неба, “божьи” создания, – вдруг обнаруживают свою земность: что и они подвластны тяжести – и удрученно оседают, склоняются. – Г. Г.), и тренькнули ручьи (= родился звук. – Г. Г.), а потом, схлестываясь в пути (киргизское клубление в пространстве и всеобщее мировое соитие в нем. – Г. Г.), они хлынули бурными, всесокрушающими речками, наполняя шумом размытые овраги (вода в страсти и изобилии пашет землю – так творится рельеф, формы мироздания. – Г. Г.)… Земля, словно бы раскинув руки (как птица – человек. – Г. Г.), сбегала с гор (земля = кочевник. – Г. Г.) и неслась, не в силах остановиться, в мерцающие серебряные дали степи, объятые солнцем (солнце внизу: распластано в степи – “Желтой долины”. – Г. Г.) и легкой призрачной дымкой. Где-то за тридевять земель (уже множественность миров открылась. – Г. Г.) голубели талые озерца (эта вода – уже круглая, как солнце, а не поток. – Г. Г.), где-то за тридевять земель ржали кони, где-то за тридевять земель пролетали в небе журавли, неся на крыльях белые облака (как посланники всеобщей связи – и все ждет “своего другого”: озера, кони – может быть, тебя? – Г. Г.). Откуда летели журавли и куда они звали сердце такими томительными, такими трубными голосами?» Киргиза зовет Космос, но не вверх и не вдаль, а вниз-вдаль.
Все эти элементы Киргизского Космоса допускают взаимное передвижение в клублении. Но одна его грань остается недвижной и определенной – она очерчена «темной черточкой железной дороги, уходящей за горизонт, на запад, через равнину».
Во-первых, это дорога – т. е. русское начало однолинейно направленной дали. Во-вторых – железная.
Дорога! Кочевье не знает дорог, а знает пути – как стаи птиц из года в год пролетают одними и теми же маршрутами – без того, чтобы они были оформлены в линию[40]. Значит – это внутренне чуемая нить пространства. И кочевник обладает этим внутренним компасом пространства, которого оседлый житель равнины не имеет: ему для ориентировки нужны внешние пределы, очерченность направления[41] – до-ро-га – и обязательно должны быть стороны (чтоб хотя бы глазеть по сторонам и чтобы, «косясь посгоранивалисъ другие народы и государства»). Кочевником же ощущается не сторона, а бок – то, что видят раскосые глаза.
Железная дорога теперь перенимает на себя и организует один край Киргизского Космоса: бесконечность как просто гладь – превращая ее в даль (тогда как киргиз скорее ощущал «гладь» как ширь: везде у Айтматова «широкая степь» – ср. «дальняя дорога» – основной образ России). И сразу стала путем в иной мир: туда уходят и обычно не возвращаются.
Но, с другой стороны, даль – это естественный выход для тяги души к бесконечности: туда можно за ее зовом последовать телом, тогда как по горам к небу – нельзя. И потому тянущиеся к идеалу – идут на железную дорогу, в иной, просторный мир. Так и в Киргизии появляется символический образ – дорога, путь к спасению души. Приглядимся, как все-таки выглядит этот путь к слиянию с бесконечностью мира. «Если бы сейчас я нашла ту тропу, по которой мы возвращались с Дюйшеном с гор, я приникла бы к земле и поцеловала следы учителя. Тропа эта для меня – всем дорогам тропа, тот путь моего возвращения к жизни, к новой вере в себя, к новым надеждам и свету… (Удивительно! свет ведь вверху – а здесь будто низ, равнина излучает свет. И верно: горы, хоть они внешне и выше, но в них – среди стен, закрывающих полнеба и полсвета, – человек ощущает себя опущенным в глуби земли – в ее ущелья, бездны, пропасти – в дыры, откуда ад выходит наружу. – Г. Г.).
Спасибо тому солнцу, спасибо земле той поры…
А через два дня Дюйшен повез меня на станцию».
Как видим, это не просто спуск с гор вниз в равнину – это символический путь обновления, очищения души.
Как его представляют себе европейцы? А как раз обратно: как трудное восхождение на гору, т. е. тоже для себя диковинным, «заморским» образом. Даже наш Державин оживляет этот международный условный образ, обращаясь к Фелице (кстати, царевне «киргиз-кайсацкия орды»), «…Которой мудрость несравненна / Открыла верные следы / Царевичу младому Хлору / Взойти на ту высоку гору, / Где роза без шипов растет, / Где добродетель обитает…».
То же самое для Лермонтова и Пушкина горы Кавказа – это как раз те линии, те параболы, которые вздымают дух ввысь – к бесконечности света и мира.
Здесь же, для киргиза, таковым маршрутом выступает русская «даль», «дорога».
Так в этих сотах, порах мировоззрения: в представлении о пространственной структуре мироздания – происходит скрещивание национальных образов мира народов.
Панорама Евразии
Общее для Европы представление об Индии – «страна чудес». Чудо — то, что сверх меры и рассудка, способности судить своим людским умом. Следовательно, там – сверхчеловеческий ум, зона божеств (все религии – с Востока недаром). Ну да: Восток ведь – это восход солнца, зона первопричин. Оттуда – начала народов: индоарийцев, гуннов, болгар, татаро-монголов, тюрков – сгущается там бытие, оседает массами атомов и пускает их катиться против часовой стрелки (= против ритма Времени) – вращения Земли с запада на восток.
Все переселения народов и направление кочевий – оттуда, против Времени, и их призвание – оборачивать историю вспять (что и делали переселенцы: варвары-готы – с античным миром, половцы-печенеги – с Русью, с ней же – татаро-монголы, арабы – с Египтом, Палестиной и Испанией, тюрки – с Византией…).
История – колесо; ее необратимость – в pendant[42] тому, как на одно направление заведена, запущена вращаться планета Земля, если только цивилизация не произведет такой взрыв, в результате отдачи которого Земля обратит вращение свое (иль провиснет без вращения в пространстве, нейтрализуется), а история-течение свое. Во всяком случае, первый признак Востока в глазах Запада, Европы – большая причастность к свету, солнцу, огню-теплу, большая отсюда исконная посвященность в причины и тайны всего сущего, одаренность этим знанием, тогда как человеку Запада этого приходится добиваться усилием, напряжением, трудом – тянуться кверху, противоборствуя более сильной здесь тяге земной. Ну да: житель Востока более причастен к выси мира (Восход), а Запада – к падению на Землю, к стихии земли, к низу мира; и все низости в истории – творятся с Запада, и оттуда распространялись приземляющие оковы повсюду (колонизация и империализм).
Отсюда следует ожидать, что из стихий надземных большую роль здесь играют: воздух, огонь, вода, тогда как на Западе земля – ось и середина, и столько же бытия видится под нею, сколь и над нею. Здесь – разработанные представления о хтонической сфере подземья: Аид, Персефона, Изида-Озирис; зерно – умирающий и воскресающий бог; у Платона в «Федоне» анатомировано нутро земли; вспомним также дифференцированные представления об аде в христианстве, о царстве тьмы и геенне огненной; а в германстве – культ глубины, Tiefe в душе и в мысли.
На Востоке же если и есть противостояние света и тьмы, то тьма не крепка, не есть земля и недро («твердый орешек»), но тоже полувоздушна (Ормузд и Ариман). И в индуизме подземье очень слабо намечено: трудно там локализовать в подземье и царство мертвых, и его бога Яму. И погребение-то – не в землю зарывание, но сжигание; иль труп – в воды Ганга; иль, как в Тибете, где земля камениста, – грифам, т. е. в воздух, в высь мира иль в бок (когда в воду); иль зверям = демонам, пожирающим трупы: ракшасам и якшам – опять в надземном уровне. В Индии – не внедряются в Землю, ее глубь не смотрят; и хоть есть там глины золотые и серебряные, но богатства свои предпочитают брать из воды (искатели жемчуга в волнах моря, в раковинах), а не в разработке недр, куда, напротив, направлено воззрение горняка-германца[43]. И то еще верно, что стихия земли в Индии не маняща в недра свои, но отталкивающа: каменисты горы – Тибет, Гималаи, Декан. А если почва там плодородная, то ведь не земле она этим обязана, но воде: наносы ила поверх земли могучими реками произведены, а берег накатан прибоем моря.
Итак, земля там непривлекательна (нет и войн за захват земли, и противоречий вгрызающейся в низ собственности на землю); не самость она, но от себя самоотрицательна: ввысь взор обращает по линиям гор – хребтов их и рамен. Там ведь высочайшие горы мира, и наиболее земля ввысь устремлена, грудью выпячена, а не вогнута, засасывающа себя любить, как в равнинах Европы, а тем более – в низинах, у моря отвоеванных, Фландрии и Нидерландов. Оттого на Западе – частная собственность на землю (атомы-тела людей более плотные, плотнее здесь воплощение рассеянного бытия в точки-индивидуумы – «неделимые»; на Западе, где свило бытие крылья, где пало оно и где основной организующий миф – о грехопадении человека – мифа этого ведь нет в Индии, – атому-телу требуется при падении место под солнцем, в пространстве, жизненное); а на Востоке, где воплощение рассеянного бытия более кипуче и кишаще и где массовидны скопища атомов и нет пустот меж одним телом и другим, – там не разглядеть под кишением живых существ и растений земли и невозможна индивидуальная, но лишь общинная собственность на землю (ср. Маркс о восточноазиатской общине). В России – «мир». Правда, здесь просторы, и народу мало, но, хоть и полно места на земле каждому, община тоже складывается – по слабости в России вертикальных тяготений и по силе оттягивающих – горизонтальных: в сторону, в «родимую сторонку».