Вау, как много они должны! Я перечитала эти предложения, и у меня в глазах зарябило.
А если родителям всего этого не дали их собственные мамы и папы, и они не обладают нужными компетенциями? Что делать тогда? Неужели все пропало, и дитя никогда не будет счастливо, а те, кто произвел его на свет, навсегда останутся виноватыми?
Нет-нет, подождите впадать в отчаяние.
Вот я вижу, что родители пытаются, стараются, набивают шишки, идут в неизвестное новое. И если их самих в детстве лупили ремнем, давали подзатыльники, унижали, общались с помощью обидных слов, то сейчас их усилия по сдерживанию себя от привычного поведения по отношению к своим детям уже достойны уважения. Все их силы уходят на то, чтобы не сделать то же, что делали с ними в их собственном детстве. Не применять насилие. Выйти из замкнутого круга.
Но для их детей этого недостаточно. Они хотят большего! Требуют той самой любви, в которой есть мудрость, забота, доброта и понимание. Другими словами, они хотят идеальных родителей.
А идеальных-то и нет. Есть живые, страдающие, ранимые, растерянные и недоумевающие взрослые люди. Есть те, кто совершает, по словам философа Мераба Мамардашвили, усилие во времени. Они не застывают в своей привычности. Каждую минуту прилагают усилие, чтобы быть лучше.
А выросшие дети говорят:
– Ты для меня недостаточно хорош.
– Лучше бы ты сделала аборт.
– Ты не даешь мне того, в чем я нуждаюсь.
А если того, в чем нуждается ребенок, у данного конкретного родителя нет – что тогда? Ему самому всего этого когда-то не дали. Он пытается взращивать в себе недостающее, а в ответ получает укор.
После звонка Варвары Елена не находила себе места. Она действительно делала много ошибок: срывалась на дочь, часто была неправа. Да, Варе было, за что винить свою мать.
Но люди – существа, обреченные на социальность. Наш мир не ограничивается узким кругом ближайших родственников. Мы можем, умеем получать от других то, чего недополучили от родителей. На это нужны лишь их добрая воля, усилие и решимость.
Если кажется, что рядом такого человека нет – возможно, только кажется.
Я помню историю про пятилетнего кудрявого мальчика, который встретил в Летнем саду плачущую женщину.
– Почему ты плачешь? – спросил ее малыш.
– Меня никто не любит, – утирая слезы, всхлипнула женщина.
– А ты у всех спросила?
Женщина так удивилась, что подняла взгляд, увидела огромные детские голубые глаза и запутавшиеся в кудряшках солнечные блики и улыбнулась. А мальчик добавил:
– Я тебя люблю, не плачь! – и протянул ей свой носовой платок.
Когда мне становится совсем тяжко и кажется, что нет на свете никого, кто мог бы разделить гнетущее состояние внутри меня, я себе задаю вопрос:
– А ты у всех спросила?
И, как ни странно, всегда находится кто-то или что-то, необходимое именно сейчас. Это может быть школьница с переполненным портфелем, которая, беспрестанно улыбаясь и тараторя, подарит мне только что расцветший одуванчик. Или с книжной полки вдруг упадет, больно стукнув по голове, томик стихов, открывшись аккурат на тех строках, что нужны в эту самую минуту.
Да, существует факт: родители чего-то нам не додали. Это реальность. Но что мы станем делать с этим более чем реальным фактом?
Когда мы научимся брать недостающее из других источников, пить воду из других колодцев, впитывать то, в чем нуждаемся, от других людей, мы – наконец-то! – начнем выходить из позиции жертвы.
Жан-Поль Сартр писал:
«Мы – это не то, что из нас сделали. Мы – это то, что мы делаем из того, что с нами сделали» [10].
Так что же мы делаем с тем, что из нас сделали?
Признать, что родители несовершенны – путь к мудрости и собственному росту. Жить в обвинениях, что мама и папа не дали тебе того, в чем ты нуждался, – путь в никуда.
Вот, например, Елена. Она смогла взять на себя ответственность за тот опыт, который ей пришлось пережить в детстве. Поняла, что кататься на эмоциональных качелях не то, что ей нужно. Она не продолжала сидеть и ждать, что кто-то придет и снимет ее оттуда. Она слезла с них сама и, пошатываясь, пошла искать свой путь. Да, ее мотало из стороны в сторону, пока она не окрепла. Она злилась на свою маму, обижалась, гневалась, любила ее и сострадала ей. Попадала в сложные ситуации и искала из них выход. Спрашивала у окружающих, могут ли они сейчас помочь ей, и была благодарна за предоставленную помощь.
Варвара же пошла другим путем. Она предпочла застыть в обвинениях, что ей не предоставили столько внимания, сколько ей было нужно. Замереть в роли обиженного ребенка, которому все должны. Несмотря на свои 23 года, материальную и моральную поддержку родителей.
Когда я писала эту главу, в соцсети случайно наткнулась на видеозарисовку из мира дикой природы. Маленький птенец, едва научившийся ходить, бегает за червячком с раскрытым клювом и недоумевает, почему тот сам не прыгает ему в рот. А ведь у него есть все необходимое, чтобы утолить голод: а) червяк, которого можно съесть; б) инструмент, которым его можно поймать, – клюв. Что же мешает птенцу просто наклониться и схватить свой обед?
Не смейтесь над неразумной птахой. Насытиться ей мешают ожидания, что червяк должен сам запрыгивать в клюв. Так же как ожидания «Меня должны осчастливить!» мешают Варваре стать счастливой самой.
После нашей консультации Елена сказала дочери:
– Мне жаль, что я причинила тебе боль. Я старалась настолько сильно, насколько могла, и даже больше. Мне бы хотелось, чтобы ты была счастлива, но я не способна дать тебе этого. Ты можешь взять это только сама.
Глава 10ПРИНЯТИЕ ВИНЫ
Даже если нашему близкому поставили диагноз, обнаружив у него ментальное расстройство, мы ждем, что он вновь станет прежним – таким, каким мы помним его до болезни.
Мы думаем, что дело не в нем, а в нас. Мы виним себя, что неправильно воспринимали его слова и поступки. Пилим себя, что должны были быть лучше, терпимее и добрее, ведь он наверняка заболел из-за того, что мы не справились. Просто-напросто облажались.
Мы снова и снова крутим все это в голове, занимаемся самоедством, самокопанием и самобичеванием. Запускаем глобальный проект по исправлению себя. Думаем, что если мы вместо сна по ночам будем изучать медицинские справочники, заказывать для близкого редкие лекарства, сносить его упреки и оскорбления, а, возможно, и физическое насилие, то изменим течение болезни. И приведем дорогого человека к счастливому выздоровлению.
Мысль о том, что дело в нас, привлекательна, ведь она означает надежду: кажется, что, изменив себя, мы изменим и состояние больного. Даже беглое допущение невозможности этого поначалу вызывает отторжение. Оно тоже объяснимо: увы, тогда нам придется встретиться с собственным бессилием, а именно его мы избегаем любой ценой.
Если у нас нет ресурса, чтобы исправить происходящее, мы попадаем в опасный мир, где у нас нет при себе инструментов, алгоритмов и понимания, как совладать с ситуацией. Сплошные вопросы и ни одного ответа. Единственное, что держит нас на плаву, – это ожидания, что мы все-таки хоть что-то можем изменить. Поэтому мы начинаем разрушать себя, выстраивая обнадеживающую логику:
«Я просто плохо старалась. Если бы я старалась лучше, все могло бы быть по-другому».
Ожидания того, что мы обязаны справиться с ситуацией, служат нам плохую службу. Они, как соляная кислота, разъедают нашу идентичность. Из-за них мы ощущаем, что не состоялись как сын/дочь, как брат/сестра, как отец/мать.
Я долгое время так и думала, что не состоялась как дочь. Моя мать называла меня предательницей.
Мне было девятнадцать лет, когда я вызвала бригаду скорой помощи во время маминого аффективного приступа. У меня и в мыслях не было причинять ей боль. Я хотела ей помочь, но не знала, как. Когда приехала скорая, от слез я не могла говорить и лишь вопрос врачей: «Это вам плохо, вас госпитализировать?» – привел меня в чувство.
До сих пор помню состояние бессилия, растерянности от того, что я действительно это делаю – помещаю маму в психиатрическую больницу. Такой выбор был слишком тяжел для студентки, которая едва достигла совершеннолетия. Мне пришлось это сделать, и в собственных глазах я стала ничтожеством. «Я не справилась». Меня растаптывали мои же поступки. По сути, я совершила шаг, но стыдилась и ненавидела себя за него. Мне хотелось все отменить. Нажать delete, как будто ничего не было.
Но это было. И затихающая сирена скорой помощи явно свидетельствовала об этом.
В четвертой главе вы читали историю Ани, которая поместила свою бабушку, страдающую болезнью Альцгеймера, в пансионат. Она совершила это действие, но внутри не приняла на себя ответственность. Ощущала такое чувство вины, что запретила себе продолжать жить и наслаждаться преимуществами своего возраста. Помните, она закапсулировалась в невозможности принять свой поступок, проводя одинокие вечера в компании пиццы, сериала и бутылки вина?
На консультациях я хорошо понимала Аню и вспоминала себя. Съедающее чувство вины за помещенную в стационар маму. Едкая ненависть в ее глазах – и осознание, что это чувство направлено на меня. Я – причина, я – злодейка, я – та, кто не справился.
Мой любимый Сёрен Кьеркегор, датский философ XIX века, говорил, что люди – это причиняющие существа [11]. Они постоянно что-то делают. Всякий наш выбор, поступок, решение или уклонение от него, которые не могут быть оправданы внешним образом, – это то, что таится в нас самих и раскрывает нас личностно.
То, что мы переживаем как вину, коренится в том, что мы присутствуем в этом мире как действующие существа, в смысле – причиняющие. И нам не уйти от этого. Можно только принять факт: мы те, кто что-то причиняет.
Невротическая вина коварна. Она твердит нам: «Ты причинил(а) ущерб другому человеку!» Слушая ее, мы забываем о причинах наших действий, о том, что вынудило нас поступить именно так. Ненавидящий взгляд моей матери в машине скорой помощи – это то, что хочется забыть, но забыть невозможно. Да, я та, кто не справился. Но, с другой стороны, я та, кто ограничил маму в праве наносить себе и другим физические увечья. Я та, кто остановил деструктивные действия. Аня поместила бабушку в пансионат, потому что сама была истощена и находилась в глубокой апатии. Через этот поступок она пыталась сохранить себя.