– Я вспомнила, как мне было сложно выдерживать такое от мамы, эти ее глаза, и подумала – каково же со мной моим детям? Ведь срываюсь я чаще всего на них…
Работу с Ольгой мы начали с нормализации ее состояния. Пусть не сразу, но у нее получилось. Она смогла немного отделиться от эмоций, и дальше мы стали разбираться в том, где же может быть выход из ее ситуации. Иными словами, принялись анализировать.
Как я уже говорила, Ольга – домохозяйка. Все свое время и жизнь она посвящала другим – детям и зависимому от алкоголя мужу. В процессе этого она незаметно потеряла свои желания, мечты и надежды. Привыкла подчиняться, угождать – и требовала за это платы. Накопившуюся ярость и злость выливала на близких, чаще всего на детей. И вот тут уж она давала себе волю! С самозабвением, близким к наслаждению, кричала, рвала и метала. Увы, подобная разрядка в их семье была в порядке вещей. Ведь Оля имела право на нее – в качестве компенсации за свой жертвенный труд на благо мужа и детей, не так ли? По крайней мере, так думала она сама.
Что мы здесь видим? Связку:
«Я подавляю себя и за это имею право давить других» + «Я страдаю, и поэтому у меня есть право требовать плату».
Хотя никто не заставлял ее подавлять себя и жить в страдании. По большому счету, она могла бы жить по-другому: посмотреть на алкоголизм мужа не как на проклятие всей жизни, а как на задачу, которую нужно решить. И постепенно пробовать разные варианты: если один не привел к правильному результату, идти в следующий.
Ее страдания были бессмысленными. От этого никому не становилось лучше. Того самого «зачем» из афоризма Ницше у Оли не наблюдалось даже отдаленно. У нее не был проявлен смысл: ради чего нужно ходить по замкнутому кругу «страдание – срыв»?
Парадокс: она сама выбрала этот вариант действий, а платить за него приходилось другим – детям. Такую извращенную логику можно обнаружить, если начать анализировать, каким образом ты живешь свою жизнь.
Проблема была в том, что Ольга не брала на себя ответственность за свои реакции и не признавала за собой силу, способную изменить ситуацию (или отношение к ней). «Что я могу? Обстоятельства сильнее меня», – говорила она, хотя ее энергия в виде ярости изливалась на младших членов семьи. Сила-то была, только со знаком минус, – и поэтому наша героиня предпочитала ее не замечать, игнорировать.
Оля – типичный пример человека, который из-за ментального расстройства близкого оказался на уровне выживания. Да, зависимости здесь приравниваются к расстройствам: там есть и делирий [13], и алкогольный психоз [14], поэтому жизнь рядом с зависимым тоже становится испытанием. Так же как и в случае с больным деменцией, депрессией и прочими расстройствами, связанными с изменениями личности и непредсказуемостью действий.
В условиях выживания человек опускается до уровня своих инстинктов, до своей подготовки, как сказали бы в армии. И это правда. Стрессовые ситуации проявляют его как такового, без социально-декларируемого образа; псевдо-добродетельные ужимки исчезают, и обнажается нутро. Чаще всего оно неприглядно: когда приходится выживать, нет сил думать об эстетической стороне вопроса.
Но не нужно ставить клеймо и загонять себя в стыд. Это впечатывает в безысходность и отрезает любые пути к изменениям. Изменения возможны, а стыдиться здесь нечего. Никто не учил нас справляться с болезнями близких. В школе мы считали столбиком, а на уроках литературы рассуждали «Что хотел сказать автор?», но ни в одном учебнике не было написано, как реагировать на разрушительные зависимости, беспамятство, психозы и утверждения, что ваш близкий – исчадие Ада. Это нормально – не знать, как себя с этим вести, и поэтому вести себя так, как получается. По крайней мере, какое-то время.
Ненормально считать, что жизнь – это страдание и что вы ничего не сможете с этим сделать.
Поэтому в ситуации, когда вас, как Ольгу, захлестывает ярость, отчаяние и тоска, важным шагом будет признание: «Да это так. Оказывается, это есть во мне».
И только после подобного признания, человек может увидеть лежащие перед ним пути и то, какие смыслы зашиты в его жизнь. Он увидит, зачем он живет: ради страданий или все же ради чего-то другого?..
До этого водораздела Ольга жила, руководствуясь принципом: угождай мужу, и он тебя не тронет. Смысл для нее был в выживании, в избегании боли для себя. Даже ценой причинения ее детям.
После вскрытия собственных смыслов Оля обрела выбор. Она смогла взять на себя увиденное, принять решение о том, что непрекращающееся выживание ей не нужно, и начать двигаться в сторону обретения другого смысла. Второй путь из этого выбора – продолжать жить по закону курятника: «Клюй ближнего, плюй на нижнего» – то есть продолжать терпеть насилие над собой от мужа и срываться на детей, как она это делала до нашей встречи. Разобравшись в своих «как» и «зачем», Ольга решительно отмела эту дорогу «в никуда».
Очень важно выбирать путь осознанно, после исследования своей жизни, инвентаризации поступков, желаний и надежд. Если маршрут кажется бессмысленным, стоит посмотреть в сторону обретения новых значений. С открытым сердцем встретиться с миром и присвоить их – непременно свои, ибо навязанные чужие до добра не доводят. Смыслы, прожитые личностно, открытые через собственный опыт, – то, что необходимо, чтобы устойчиво стоять на ногах.
Виктор Франкл, психолог, переживший нацистский концлагерь, однажды сказал [15]:
«Важно не то, чего я хочу от жизни, а то, чего жизнь хочет от меня».
А чего жизнь хочет от вас?
Глава 12Три кирпичика
От зоркого критического взгляда ничего не утаишь. Все видно как на ладони: мелкие шероховатости, ошибки, несоответствия. Он выставляет на всеобщее обозрение даже те уголки, в которые заглядывать не должен.
Я знаю, о чем говорю. Много лет назад с таким взглядом я столкнулась на личной терапии. Он бесстрастно изучал меня, словно амебу под микроскопом. Такое отношение еще больше отчуждало меня от самой себя. Вместо того чтобы обрести целостность и интегрировать раненые части, я рассы́палась, как часовой механизм. Который и до этого-то не работал, но теперь и вовсе был разобран. Отдельно шестеренки, отдельно винтики, отдельно гаечки. Все было рассортировано по кучкам, подобное к подобному. Но часы от этого не заработали. По ним по-прежнему невозможно было узнать время. Ведь починить механизм и разобрать его на части – разные вещи.
Человек, идущий в терапию, собирает последние остатки мужества – как это сделала я, собираясь рассказать незнакомцу о невыносимо стыдном: что я дочь матери с психиатрическим диагнозом. Мне нужен был поддерживающий взгляд, но вместо этого он оказался безжалостным и просвечивающим. Помню, тогда я подумала, что под ним может рассыпаться любой человек – даже без такой истории, как у меня.
Но вместе с тем встречаются люди, которые способны устоять даже под самым пристальным взглядом. Про одну такую женщину я и хочу вам рассказать.
Елизавета Францевна – биолог, кандидат наук, дочь знаменитого филолога, переводчика, историка античной культуры. К сожалению, я познакомилась с ней довольно поздно: ей уже было около восьмидесяти. Но из земной жизни Елизавета Францевна ушла в девяносто восемь и до последнего дня сохраняла прекрасную память, критическое мышление, могла наизусть декламировать внушительные куски из классики. С каждым человеком, который встречался на ее пути, она общалась с неподдельной живостью и интересом.
В нашу книгу Елизавета Францевна попала потому, что ментальное расстройство – параноидальная шизофрения – было у ее матери. По крайней мере, такой диагноз ей поставили в 1920-х годах, когда нашей героине было всего несколько лет. Мать запретила дочери общаться с отцом – выдающимся ученым, в то время уже находившимся за пределами советской России. Но даже если не принимать во внимание жизнь с психически нездоровой матерью, детство Елизаветы Францевны было бесконечно сложным: отъезд отца за границу повлек за собой целый шлейф проблем. У девочки не было никаких прав, даже на образование – она считалась «социально чуждым элементом». На нее постоянно смотрели презрительными взглядами, строили козни, лишали всего, чего можно лишить. На ее месте любой мог сломаться и прекратить всякие попытки продолжать образование и впоследствии заниматься наукой. Но не она.
Эта выдающаяся женщина не разрушалась ни от того, с кем она встречалась, ни от того, как ей вставляли палки в колеса, презирали и унижали, не давали вести научную деятельность, заставляли скрывать свое происхождение и отрекаться от известного отца.
Елизавета Францевна была как Элиза из сказки Ганса Христиана Андерсена. Помните, как было в «Диких лебедях»:
«В углу купальни сидели три жабы. Королева взяла их в руки и поцеловала. Потом она сказала первой жабе:
– Когда Элиза войдет в купальню, сядь ей на голову – пусть она сделается такой же глупой и ленивой, как ты.
Другой жабе королева сказала:
– А ты прыгни Элизе на лоб – пусть она станет такой же безобразной, как ты. Тогда и родной отец ее не узнает… Ну, а ты ляг ей на сердце! – шепнула королева третьей жабе, – пусть она станет злой, чтобы никто ее не любил.
И королева бросила жаб в прозрачную воду. Вода тотчас же стала зеленой и мутной.
Королева позвала Элизу, раздела ее и велела войти в воду.
Как только Элиза ступила в воду, одна жаба прыгнула ей на темя, другая на лоб, а третья на грудь. Но Элиза даже не заметила этого. А три жабы, прикоснувшись к Элизе, превратились в три красных мака. И Элиза вышла из воды такой же красивой, как и вошла» [16].
Так же получалось и у Елизаветы Францевны: попадающие на нее косые взгляды и злые дела превращались в красные маки, а ее внутренняя красота только росла.