— А что? Не видно?!
Не в силах освободиться от своей идиотской улыбки, Генка неопределённо повёл бровями. Ну, да, мол. Наверное, видно.
Отсмеявшись, Слава открыл шпроты.
— Ты-то сам кто? Студент? На кого учишься?
— На журналиста, — неуверенно брякнул Генка.
— Да ты чё?! — восторженно воскликнул Слава. — В натуре?!
Новоиспечённый журналист приободрился, почувствовав, что своим ответом попал в «десятку», и шансы наладить контакт существенно возросли.
— В натуре! — уверенно ответил он.
Слава протянул руку.
— Уважение, брат!
Обменявшись рукопожатиями, они вновь осушили стаканы (Слава провозгласил тост за журналистику). На этот раз Генка настолько обнаглел, что залез пальцами в банку, вытащил солёный огурец и съел его. А потом ещё откусил «Сникерс». И всё это было проделано с достоинством, как показалось Генке, вальяжно.
В комнату ввалился Пескарь. Вид у него был сонный, но довольный. В руке Пескарь держал обрез.
— Всё в норме, братва! — сообщил он.
— Волыну куда-нибудь положи, — посоветовал ему Слава.
— Ладно, ладно…
Обрез грохнулся на пол. Пескарь опустился на койку рядом с другом.
— Ширнулся? — спросил его Слава.
— Ага, — довольно ответил тот и, поочерёдно задирая штанины, принялся чесать то одну ногу, то другую.
В Тамбове Генка никогда не встречал наркоманов. Слышал о них многое, но не встречал. У него был один увлекающийся знакомый — Коля Филин, однако Коля не кололся. Он баловался травкой. И, накурившись, дико ржал.
Поглядывая на Пескаря, Генка тоже ожидал увидеть нечто подобное, но тот смеяться даже не собирался. Начесавшись вволю, он откинулся к стене и закрыл глаза. «Они спят» — прочёл на его веках Генка.
Слава, не обращая на друга ни малейшего внимания, продолжил прерванную беседу.
— Я журналистов уважаю, — говорил он, — вот написал бы ты про меня очерк какой-нибудь, а? О жизни моей бедовой, о подвигах моих… Без фамилии, конечно. Славик, — и шабаш…
Генке понравился такой поворот. Он незамедлительно полез в карман своей джинсовки, вытащил ручку и блокнот.
— Легко! — сказал он.
Заглотив очередную водочную дозу, собеседник шумно выдохнул и поставил стакан на стол. Начал рассказывать.
Он поведал о первой любви, первом суде и первой отсидке. Постепенно входя в роль журналиста, Генка задавал уточняющее вопросы, внимательно глядя интервьюируемому в глаза. Слава задумывался, делал паузы, неспешно жестикулировал, наверняка представляя себя солидным гостем в телестудии. Иногда, перед началом фразы, он произносил «э-э-э».
Генка писал много, размашисто. Но страницы в блокноте стали заканчиваться довольно быстро, и ему пришлось мельчить, записывать тезисно. Впереди должно быть что-то более интересное, чувствовал Генка.
— … В восемьдесят четвёртом меня нелёгкая в Узбекистан занесла, — оживлённо повествовал Слава, — чего я там только не увидел, братан! Баи в глухих сёлах целыми полями мак выращивали. Опий из него — на месте. К ним на машинах приезжали, покупали, потом уже наркота в розницу шла. А однажды, бродяга знакомый рассказывал, решили власти вертолёты туда пустить, на парочку плантаций химикаты скинуть! Так баи знаешь что учудили? За калаши взялись и по вертолётам шмалять начали…
Слава сунул в зубы «Приму» и закурил, наполняя комнату едким, отвратительным запахом.
— Я туда, так сказать, на стажировку поехал. В Ташкент. Карманником мечтал стать, ага. Обучился этому делу, вроде, «мойка»[1] у меня была путёвая. Ну, чё, маршруты транспортные изучил, всё, как положено. Выбрал денёк зарплатный, фифочку одну заприметил, и в трамвай, за ней. Стою себе, тихонечко сумочку подрезаю. И тут…
Славино лицо исказила гримаса отчаяния.
— Водила, сука… Затормозил резко, народ падать стал. Ну, а я «мойкой» этой бабе по ноге прямо, в кровь. Она — орать… Взяли… Следствие, суд, пять лет строгача… Не вышло из меня карманника, короче… По разбойному делу пришлось пойти. С Пескариком связался…
Он легко пнул друга в лодыжку. Друг вздрогнул и открыл глаза.
— Как ты?
— Нормалёк, — ответил Пескарь.
— Выпьешь?
— Не. На балкон пойду. Воздухом подышу.
— Ну, иди. Подыши.
Слава проводил его взглядом, наполнил ёмкости водкой.
— Пескарик у нас — ого-го! Бывший липецкий авторитет! Он у них там чуть-ли не первым тему с рэкетом замутил. Жёсткий дядя…
— Кто? Пескарь? — удивился Генка.
— Ну-у. Это он с виду — рахит, а разозлится — всё! Труба дело! Недавно, в Питере, в ресторане, наехал на нас фраер один, так он его цепярой удавил! Его же цепярой, прикинь? Обмотал вокруг шеи, и… — Слава затянул воображаемый узел, — удавил… Не любит, когда не по понятиям. На зоне его знаешь, как уважают? Короновать даже хотели, вором сделать…
Генка не поверил своим ушам. Это было слишком. Отмороженность, — ладно, допустим. Но, что касается остального, нет. Пескарь, по его представлениям, на роль вора в законе совсем не годился. Вор, думал Генка, он такой — солидный, пузатый, в чёрном костюме, перстни на пальцах. А Пескарь? Они — спят! Конченый доходяга…
— … Пескарь, — Слава покачал головой, — не согласился. По понятиям ведь как? Если ты вор, значит, семьи иметь права не имеешь, жить должен скромно. А этого уже нет! По херу теперь понятия! У воров — и жёны, и любовницы, и дворцы с павлинами. Пескарь этого не приветствует, как в прошлом веке живёт, — он ухмыльнулся, — «Не смогу я, — сказал, — вором быть. У меня семья, я роскошь люблю». Чё смотришь? Была у него роскошь, была. Тачки, квартиры… Проколол всё… «Крыши» из под него ушли, потом жена бросила, вот мы с ним по городам и гастролируем. То хату где-нибудь выставим, то магазин ломанём… Ну, давай, Гендос. За нормальных парней!
Выпили. Слава закусил хлебом.
— Ладно, — подытожил он, — отдохнуть пора. Дельце одно нужно завтра обстряпать и на дно залечь. А то через чур мы шурудим последнее время.
— Дело-то хоть толковое? — как можно безразличнее, для пущей естественности зевнув, спросил Генка.
— Толковое. Барыга шубы на рынке продаёт. Денег — до херища! Возьмём с него долю малую и разбежимся.
Слава хлопнул ладонью по выключателю, завалился на кровать, ткнул носком ботинка в красную кнопку телевизора.
На экране появились поле, трактор и Борис Николаевич Ельцин в окружении крестьян. Президент держал в ладони картофелину и восхвалял её.
— Наш, — скрежетал президент, — картофель… Его, когда сваришь… попробовать приятно… А их, европейский, понимаешь, ешь, а он как из пластмассы…
«Завтра, — подумал Генка, — будет понедельник. Явлюсь в управление. Напишу рапорт. Может, мы возьмём их прямо здесь, тёпленькими. Предотвращение тяжкого преступления, два гастролёра-рецидивиста. Я даже знаю, как назовут эту операцию. Её назовут „Сакко и Ванцетти“!».
Слава начал подхрапывать. Генка тоже решился прилечь. Он растянулся на кровати, зажмурился, и всё куда-то полетело. Какие-то искры, круги. Четыре стакана, один по сто пятьдесят, три — по сто. Фактически без закуски.
Генка попытался заснуть, но не смог, мутило. И тогда он открыл глаза. Он увидел, что комната залита лунным светом. Ему показалось это восхитительным. Комната стала неожиданно длинной, будто уходила в ночное небо. Захотелось встать и пройти по этой лунной дорожке. Кого он там встретит, интересно? Вдруг, он встретит там Бога?
Словно приглашая Генку в путь, открылась балконная дверь. Он даже приподнялся на локте, но Бог не предстал перед его взором. Скорее, наоборот — Генка увидал дьявола. Или его подручного.
В проёме появился Пескарь. Несостоявшийся вор в законе, он стоял крепко, не шатаясь, заслоняя собой лунный свет.
— Слышь, — прохрипел он, — журналист! А чья это рубаха ментовская на балконе висит?
То, что называется молодость
Я сижу в сортире и читаю
«Роллинг Стоун»,
Венечка на кухне
Разливает самогон
— А теперь внимание!
Баронов как всегда грозен. Михаил Дмитриевич Баронов. Товарищ полковник. Начальник 4-го курса Омской высшей школы милиции, он пытается вразумить личный состав.
— Вчера вам дали стипендию!
Кулак его поднимается над головой.
— Не вздумайте её пропить! Чтобы потом я не слышал, что у вас кончились деньги, и вы вынуждены… идти в подземный переход в рваных джинсах… и петь там песни!
По рядам лекционного зала прокатывается хохот.
— Отставить смех! Такой случай уже имел место!
Баронов прав. Было. Именно поэтому Фил и Майк не ржут вместе со всеми, а сдержанно улыбаются.
Они — слушатели Омской вышки. Не курсанты, а слушатели, слушаки.
Слушаки учатся четыре года. Гнобят их, в отличие от курсантов военных училищ только на первом курсе. Они стоят дневальными у тумбочек. С остервенением очищают сортиры от нечистот. Гнут спины на хозработах, спектр которых чрезвычайно широк: от строительства тира до кастрации кабанов — членов подсобного хозяйства.
А потом наступает курс второй. Количество нарядов резко сокращается. Хозработы исчезают. Желающих жить вне казармы отпускают по квартирам. И жизнь слушаков фактически превращается в студентческую. Многие, внезапно такой свободой опьяненные, бросаются во все тяжкие. В лучшем случае они дерутся на дискотеках и курят траву. В худшем — пополняют ряды местного криминалитета или ширяются опием.
У Фила с Майком другой наркотик. Имя ему — БЛЮЗ.
В их комнате, в общаге мединститута, имеется старенькая гитара. Её струны терзаемы каждый божий день. Настоящая боевая подруга, она присутствовала во всех тусовочных местах омского андеграунда, видала лучшие панорамы Иртыша под кронами сосен и раскалялась от жара костров. Гитаре впору выписать почетную грамоту, но, увы, ей уготовлена иная участь. Очень скоро она будет убита, ибо наши герои собираются отдать дань блюз-роковым традициям, расколотив её. Об пол, о стены, о что угодно. Они давно вынашивают этот план, и подруга, наверное, уже в курсе.