толовую ложку, которую держала в руках, сказав при этом, что она вполне благородного происхождения и видала в жизни лучшие времена, и что она, в конце концов не прислуга и потому не станет даже за собой поднимать оброненные вещи. С этими словами мадам Горохова вышла из кухни, оставив растерявшегося Алексеева одного около помойного ведра. Значит теперь Алексееву придется тащить ведро на двор к помойной яме. Это было страшно неприятно. Алексеев задумался. Ему, научному работнику, возиться с помойным ведром! Это по меньшей мере оскорбительно. Алексеев прошелся по кухне. Внезапная мысль блеснула в его голове. Он поднял оброненную мадам Гороховой ложку и твердыми шагами подошел к ведру.
– Да, – сказал Алексеев и опустился перед ведром на корточки. Давясь от отвращения он съел всю кашу и выскреб ложкой и пальцами дно ведра.
– Вот, – сказал Алексеев, моя под краном ложку. – А ведро я все-таки на двор не понесу.
Вытерев ложку носовым платком, Алексеев положил ее на кухонный стол и ушел в свою комнату.
Несколько минут спустя, на кухню вышла рассерженная мадам Горохова. Она мгновенно заметила, что ложка поднята с пола и лежит на столе. Мадам Горохова заглянула в помойное ведро и, видя, что и ведро находится в полном порядке, пришла в хорошее настроение и, сев на табурет, принялась шинковать морковь.
– Уж если я что-нибудь захочу, то непременно добьюсь своего, – говорила сама с собой мадам Горохова. – Уж лучше мне никогда не перечить. Я своего никому не уступлю. Вот ни столичко! – сказала мадам Горохова, отрезая от моркови самый каплюшечный кусочек.
В это время по коридору мимо кухни прошел Алексеев.
– Алексей Алексеевич! – крикнула мадам Горохова. – Куда вы уходите?
– Я не ухожу, Виктория Тимофеевна, – сказал Алексеев, останавливаясь в дверях. – Это я в ванную шел
«У Колкова заболела рука…»
У Колкова заболела рука и он пошел в амбулаторию. По дороге у него заболела и вторая рука. От боли Колков сел на панель и решил дальше никуда не идти. Прохожие проходили мимо Колкова и не обращали на него внимания. Только собака подошла к Колкову, понюхала его и, подняв заднюю лапу, прыснула Колкову в лицо собачьей гадостью. Как бешеный вскочил Колков и со всего маху ударил собаку ногой под живот. С жалобным визгом поползла собака по панели, волоча задние ноги. На Колкова накинулась какая-то дама и, когда Колков попытался оттолкнуть ее, дама вцепилась ему в рукав и начала звать милиционера. Колков не мог больными руками освободиться от дамы и только старался плюнуть ей в лицо.
Это удалось ему сделать уже раза четыре, и дама, зажмурив свои заплеванные глаза визжала на всю улицу. Кругом уже собиралась толпа. Люди стояли, тупо глядели и порой выражали свое сочувствие Колкову.
– Так ее! Так ее! – говорил рослый мужик в коричневом пиджаке, ковыряя перед собой в воздухе кривыми пальцами с черными ногтями.
– Тоже ешшо барыня! – говорила толстогубая баба, завязывая под подбородком головной платок.
В это время Колков изловчился и пнул даму коленом под живот. Дама взвизгнула и, отскочив от Колкова, согнулась в три погибели от страшной боли.
– Здорово он ее в передок! – сказал мужик с грязными ногтями. А Колков, отделавшись от дамы, быстро зашагал прочь. И вдруг, дойдя до Загородного проспекта, Колков остановился: он забыл зачем он вышел из дома.
– Господи! Зачем же я вышел из дома? – говорил сам себе Колков с удивлением глядя на прохожих. И прохожие тоже с удивлением глядели на Колкова, а один старичок прошел мимо и потом все время оглядывался, пока не упал и не разбил себе в кровь свою старческую рожу. Это рассмешило Колкова и, громко хохоча, он пошел по Загородному.
Случай с моей женой
У моей жены опять начали корежиться ноги. Хотела она сесть на кресло, а ноги отнесли ее куда-то к шкапу, и даже дальше по коридору и посадили ее на кардонку. Но жена моя, напрягши волю, поднялась и двинулась к комнате, однако ноги ее опять нашалили и пронесли ее мимо двери. «Эх, чорт!..» – сказала жена уткнувшись головой под конторку. А ноги ее продолжали шалить и даже разбили какую-то стеклянную миску, стоявшую на полу в прихожей.
Наконец жена моя уселась в свое кресло.
– Вот и я, – сказала моя жена, широко улыбаясь и вынимая из ноздрей застрявшие там щепочки.
О наших гостях
Наши гости все различные: У одного, например, щека такая, что хуже не придумаешь. А то ходит к нам одна дама, так она просто, смешно даже сказать, на что похожа. И поэт ходит к нам один: весь в волосах и всегда чем-то встревожен. Умора! А то еще один инженер ходит, так он однажды у нас в чаю какую-то дрянь нашел. А когда гости у нас очень уж долго засидятся, я их просто вон гоню. Вот и всё тут.
«Переводы разных книг…»
Переводы разных книг меня смущают, в них разные дела описаны и подчас, даже, очень интересные. Иногда об интересных людях пишется иногда о событиях, иногда же просто о каком-нибудь незначительном происшествии. Но бывает так, что иногда прочтешь и не поймешь о чем прочитал. Так тоже бывает. А то такие переводы попадаются, что и прочитать их невозможно. Какие-то буквы странные: некоторые ничего, а другие такие, что не поймешь чего они значат. Однажды я видел перевод в котором ни одной буквы не было знакомой. Какие-то крючки. Я долго вертел в руках этот перевод. Очень странный перевод!
«Осень прошлого года…»
Осень прошлого года, я провел необычно. Мне надоело из года в год, каждое лето, проводить на даче у Рыбаковых, а осенью ехать в Крым к Черному морю, пить крымские вина, ухаживать за ошалевшими от южного солнца северянками и, с наступлением зимы, опять возвращаться в свою холодную городскую квартиру и приступать к своим священным обязанностям. Мне надоело это однообразие. И вот в прошлом году я решил поступить иначе.
Лето я провел как всегда у Рыбаковых, а осенью, не сказав никому о своем намерении, я купил себе ружье – двухстволку, заплечный мешок, подзорную трубу, компас и непромокаемый резиновый плащ; в заплечный мешок я положил смену белья, две пары носок, иголку и катушку с нитками, пачку табаку, две французские булки, и полголовки сыра; на правое плечо повесил двухстволку, на левое бросил резиновый плащ и, выйдя из города, пошел пешком, куда глаза глядят.
Я шел полем. Утро было прохладное, осеннее. Начинался дождь, так что мне пришлось надеть резиновый плащ.
«Когда сон бежит от человека…»
Когда сон бежит от человека, и человек лежит на кровати, глупо вытянув ноги, а рядом на столике тикают часы, и сон бежит от часов, тогда человеку кажется, что перед ним распахивается огромное черное окно, и в это окно должна вылететь его тонкая, серенькая, человеческая душа, а безжизненное тело останется лежать на кровати, глупо вытянув ноги, и часы прозвенят своим тихим звоном: «вот еще один человек уснул», и в этот миг захлопнется огромное и совершенно черное окно.
Человек, по фамилии Окнов, лежал на кровати, глупо вытянув ноги, и старался заснуть. Но сон бежал от Окнова. Окнов лежал с открытыми глазами, и страшные мысли стучали в его одервеневшей голове.
Шапка
Отвечает один другому: «Не видал я их». «Как же ты их не видал, – говорит другой, – когда сам же на них шапки надевал?» – «А вот, – говорит один, – шапки на них надевал, а их не видал». «Да возможно ли это?» – говорит другой с длинными усами. «Да, – говорит первый, – возможно», – и улыбается синим ртом. Тогда другой, который с длинными усами пристает к синерожему, чтобы тот объяснил ему, как это так возможно, шапки на людей надеть, а самих людей не заметить. А синерожий отказывается объяснять усатому и качает своей головой и усмехается своим синим ртом.
– «Ах, ты дьявол, ты этакий, – говорит ему усатый. – Морочишь ты меня старика! Отвечай мне и не заворачивай мне мозги: видел ты их или не видел?»
Усмехнулся еще раз, другой, который синерожий и вдруг исчез, только одна шапка осталась в воздухе висеть.
– «Ах, так вот кто ты такой!» – сказал усатый старик и протянул руку за шапкой, а шапка от руки в сторону. Старик за шапкой, а шапка от него, не дается в руки старику. Летит шапка по Некрасовской улице мимо булочной, мимо бань. Из пивной народ выбегает, на шапку с удивлением смотрит и обратно в пивную уходит. А старик бежит за шапкой, руки вперед вытянул, рот открыл; глаза у старика остекленели, усы болтаются, а волосы перьями торчат во все стороны.
Добежал старик до Литейной, а там ему наперерез уже милиционер бежит и еще какой-то гражданин в сером костюмчике. Схватили они безумного старика и повели его куда-то.
Поздравительное шествие
Артамонов закрыл глаза, а Хрычов и Молотков стояли над Артамоновым и ждали.
– Ну же! Ну же! – торопил Хрычов.
А Молотков не утерпел и дернул стул, на котором сидел Артомонов, за задние ножки, и Артомонов свалился на пол.
– Ах так! – закричал Артомонов, поднимаясь на ноги. – Кто это меня со стула сбросил?
– Вы уж нас извините, – сказал Молотков, – мы ведь долго ждали, а вы всё молчите и молчите. Уж это меня черт попутал. Очень уж нам нетерпелось.
– Нетерпелось! – передразнил Артомонов. – А мне пожилому человеку по́ полу валяться? Эх, вы! Стыдно!
Артомонов стряхнул с себя соринки, приставшие к нему с пола, и, сев опять на стул, закрыл глаза.