– Это не годится, – сказал милиционер и ушел вместе с дворником.
Коршунов подскочил к Мышину.
– Что? – закричал он. – Как вам это по вкусу пришлось?
– Подождите, – сказал Калугин и, подойдя к Мышину, сказал:
– Слышал, чего говорил милиционер? Вставай с полу!
– Не встану, – сказал Мышин, продолжая лежать на полу.
– Он теперь нарочно и дальше будет вечно тут лежать, – сказала Селизнёва.
– Определенно, – сказал с раздражением Кулыгин.
И Коршунов сказал:
– Я в этом не сомневаюсь. Parfaitement!
Пашквиль
Знаменитый чтец Антон Исаакович Ш., то самое историческое лицо, которое выступало в сентябре месяце 1940 года в Литейном Лектории, любило перед своими концертами полежать часок-другой и отдохнуть. Ляжет оно бывало на кушет и скажет: «Буду спать», а само не спит. После концертов, оно любило поужинать. Вот оно придет домой, рассядется за столом и говорит своей жене: «А ну, голубушка, состряпай-ка мне что-нибудь из лапши». И пока жена его стряпает, оно сидит за столом и книгу читает. Жена его хорошенькая, в кружевном передничке, с сумочкой в руках, а в сумочке носовой платочек и ватрушечный медальончик лежат, жена его бегает по комнате, каблуками стучит как бабочка, а оно скромно за столом сидит, ужина дожидается. Все так складно и прилично. Жена ему что-нибудь приятное скажет, а оно головой кивает. А жена его порх к буфетику и уже рюмочками там звенит. «Налей-ка, душенька, мне рюмочку», – говорит оно. «Смотри, голубчик, не спейся», говорит ему жена. «Авось, пупочка, не сопьюсь», говорит оно, опрокидывая рюмочку в рот. А жена грозит ему пальчиком, а сама боком через двери на кухню бежит. Вот, в таких приятных тонах, весь ужин проходит, а потом они спать закладываются. Ночью, если им мухи не мешают, они спят спокойно, потому что уж очень они люди хорошие!
Лекция
Пушков сказал:
– Женщина, это станок любви, – и тут же получил по морде.
– За что? – спросил Пушков, но, не получив ответа на свой вопрос, продолжал:
– Я думаю так: к женщине надо подкатываться снизу. Женщины это любят, и только делают вид, что они этого не любят.
Тут Пушкова опять стукнули по морде.
– Да, что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить не буду, – сказал Пушков, но, подождав с четверть минуты, продолжал:
– Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная.
Тут Пушкова опять стукнули по морде. Пушков попробовал сделать вид, что он этого не заметил, и продолжал:
– Если женщину понюхать…
Но тут Пушкова так сильно трахнули по морде, что он схватился за щеку и сказал:
– Товарищи, в таких условиях совершенно невозможно провести лекцию. Если это будет еще повторяться, я замолчу.
Пушков подождал четверть минуты и продолжал:
– На чем мы остановились? Ах да! Так вот: Женщина любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом совершенно голая…
На этом слове Пушков опять получил по морде.
– Голая, – повторил Пушков.
– Трах! – отвесили ему по морде.
– Голая! – крикнул Пушков.
– Трах! – получил он по морде.
– Голая! Женщина голая! Голая баба! – кричал Пушков.
– Трах! Трах! Трах! – получал Пушков по морде.
– Голая баба с ковшом в руках! – кричал Пушков.
– Трах! Трах! – сыпались на Пушкова удары.
– Бабий хвост! – кричал Пушков увертываясь от ударов. – Голая монашка!
Но тут Пушкова ударили с такой силой, что он потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол.
Помеха
Пронин сказал:
– У вас очень красивые чулки.
Ирина Мазер сказала:
– Вам нравятся мои чулки?
Пронин сказал:
– О, да. Очень. – И схватился за них рукой.
Ирина сказала:
– А почему вам нравятся мои чулки?
Пронин сказал:
– Они очень гладкие.
Ирина подняла свою юбку и сказала:
– А видите какие они высокие?
Пронин сказал:
– Ой, да да.
Ирина сказала:
– Но вот тут они уже кончаются. Тут уже идет голая нога.
– Ой, какая нога! – сказал Пронин.
– У меня очень толстые ноги, – сказала Ирина. – А в бедрах я очень широкая.
– Покажите, – сказал Пронин.
– Нельзя, – сказала Ирина, – я без панталон.
Пронин опустился перед ней на колени.
Ирина сказала:
– Зачем вы встали на колени?
Пронин поцеловал ее ногу чуть повыше чулка и сказал:
– Вот зачем.
Ирина сказала:
– Зачем вы поднимаете мою юбку еще выше? Я же вам сказала, что я без панталон.
Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал:
– Ничего, ничего.
– То есть как же это так ничего? – сказала Ирина.
Но тут в двери кто-то постучал. Ирина быстро одернула свою юбку, а Пронин встал с пола и подошел к окну.
– Кто там? – спросила Ирина через двери.
– Откройте дверь, – сказал резкий голос.
Ирина открыла дверь, и в комнату вошел человек в черном пальто и в высоких сапогах. За ним вошли двое военных, низших чинов, с винтовками в руках, и за ними вошел дворник. Низшие чины встали около двери, а человек в черном пальто подошел к Ирине Мазер и сказал:
– Ваша фамилия?
– Мазер, – сказала Ирина.
– Ваша фамилия? – спросил человек в черном пальто, обращаясь к Пронину.
Пронин сказал:
– Моя фамилия Пронин.
– У вас оружие есть? – спросил человек в черном пальто.
– Нет, – сказал Пронин.
– Сядьте сюда, – сказал человек в черном пальто, указывая Пронину на стул.
Пронин сел.
– А вы, – сказал человек в черном пальто, обращаясь к Ирине, – наденьте ваше пальто. Вам придется с нами проехать.
– Зачем? – спросила Ирина.
Человек в черном пальто не ответил.
– Мне нужно переодеться, – сказала Ирина.
– Нет, – сказал человек в черном пальто.
– Но мне нужно еще кое-что на себя надеть, – сказала Ирина.
– Нет, – сказал человек в черном пальто.
Ирина молча надела свою шубку.
– Прощайте, – сказала она Пронину.
– Разговоры запрещены, – сказал человек в черном пальто.
– А мне тоже ехать с вами? – спросил Пронин.
– Да, – сказал человек в черном пальто. – Одевайтесь.
Пронин встал, снял с вешалки свое пальто и шляпу, оделся и сказал:
– Ну, я готов.
– Идемте, – сказал человек в черном пальто.
Низшие чины и дворник застучали подметками.
Все вышли в коридор.
Человек в черном пальто запер дверь Ирининой комнаты и запечатал ее двумя бурыми печатями.
– Даешь на улицу, – сказал он.
И все вышли из квартиры, громко хлопнув наружной дверью.
«– Да, – сказал Козлов…»
– Да, – сказал Козлов, притряхивая ногой, – она очень испугалась. Еще бы! Хо-хо! Но сообразила, что бежать ни в коем случае нельзя. Это все же она сообразила. Но тут хулиганы подошли ближе и начали ей в ухо громко свистеть. Они думали оглушить ее свистом. Но из этого ничего не вышло, т. к. она как раз на это ухо была глуха. Тогда один из хулиганов шваркнул ее палкой по ноге. Но и из этого тоже ничего не вышло, потому что как раз эта нога была у нее еще пять лет тому назад ампутирована и заменена протезом. Хулиганы даже остановились от удивления, видя, что она продолжает спокойно идти дальше.
– Ловко! – сказал Течорин. – Великолепно! Ведь что бы было, если бы хулиганы подошли к ней с другого бока? Ей повезло.
– Да, – сказал Козлов, – но обыкновенно ей не везет. Недели две тому назад ее изнасиловали, а прошлым летом ее просто так, из озорства, высекли лошадиным кнутом. Бедная Елизавета Платоновна даже привыкла к подобным историям.
– Бедняжка, – сказал Течорин. – Я был бы не прочь ее повидать.
«На кровати метался…»
На кровати метался полупрозрачный юноша. На стуле, закрыв лицо руками, сидела женщина, должно быть мать. Господин в крахмальном воротнике, должно быть врач, стоял возле ночного столика. На окнах были спущены желтые шторы. Заскрипела дверь и в комнату заглянул кот. Господин в крахмальном воротничке ударил кота сапогом по морде. Кот исчез. Юноша застонал.
Юноша что-то сказал. Господин, похожий на врача прислушался. Юноша сказал: «Лодки плывут». Господин нагнулся над юношей.
– Что с вами, мой дорогой друг? – спросил господин, наклоняясь к юноше. Юноша молча лежал на спине, но лицо его было повернуто к стенке.
Юноша молчал.
– Хорошо, – сказал господин выпрямляясь, – Вы не желаете отвечать вашему другу. Хорошо.
Господин пожал плечами и отошел к окну.
– Дайте лодку, – произнес юноша.
Господин, стоя у окна хихикнул.
Прошло минут восемь. Юноша отыскал глазами господина в крахмальном воротничке и сказал:
– Доктор, скажите мне откровенно: я умираю?
– Видите ли, – сказал доктор, играя цепочкой от часов. – Я бы не хотел отвечать на ваш вопрос. Я даже не имею права отвечать на него.
– То, что вы сказали, вполне достаточно, – сказал юноша. – Теперь я знаю, что надежд нет.
– Ну уж это ваша фантазия, – сказал доктор. – Я вам про надежды не сказал ни слова.
– Доктор, вы меня считаете за дурака. Но уверяю вас, что я не так глуп и прекрасно понимаю свое положение.
Доктор хихикнул и пожал плечами.
– Ваше положение таково, – сказал он, – что понять вам его невозможно.
«На улицах становилось тише…»
На улицах становилось тише. На перекрестках стояли люди, дожидаясь трамвая. Некоторые, потеряв надежду, уходили пешком. И вот на одном из перекрестков Петроградской Стороны, осталось всего два человека. Один из них был очень небольшого роста, с круглым лицом и оттопыренными ушами. Второй был чуточку повыше и, как видно, хромал на левую ногу. Они не были знакомы друг с другом, но общий интерес к трамваю, заставил их разговориться. Разговор начал хромой.