И тут я вижу её.
Посреди хаоса — или, может быть, вызывая этот хаос, — сидит бордер-колли. Демон! Дьявол! Я так поражён, что у меня в горле пересыхает. Она встаёт и идёт нарочито медленно. О, я чувствую её запах! Даже с другого конца комнаты! Мускусный запах, словно старая салями, смешанная с чем-то таинственным и странным. Она отряхивает свою густую, длинную шерсть, и я вспоминаю тот Хеллоуин: бордер-колли в зловещей балетной пачке с крыльями феи, которая расхаживает по двору, словно владеет всем миром. Я всё жду, что её глаза сейчас вспыхнут красным.
Но она ужасно спокойна, даже скромна. Ошейник перевязан розовым бантом, она сидит, как хорошая собака, поводок обвис в руке её человека — женщины средних лет, у которой в родословной явно такие же бордер-колли; она в мешковатой одежде, с пушистыми волосами. Она так же медленно, неспешно входит, стуча тапочками по полу.
— Новички! — восклицает Грета, перекрикивая лай. — Добро пожаловать!
Добро пожаловать? Я понимаю, что человеческий нюх намного слабее собачьего, но Грета же видит, что происходит. Смотрите, как она спокойно сидит посреди всего этого хаоса! Моя шерсть поднимается дыбом, лапы дрожат от ярости. Потому что я знаю. Знаю. Бордер-колли пришла, чтобы выиграть соревнование. Чтобы украсть нашу славу, нашу роль.
Чтобы навсегда разлучить Макса со мной.
Как правило, я не рычу. Я золотистый ретривер — семейная собака. У меня, знаете ли, репутация. Но когда жуткий взгляд бордер-колли падает на меня, во мне пробуждается что-то глубокое. Первобытное чувство. Волчий позыв. Из глубины моего брюха вырывается громкий рык — хотя, конечно, человек услышит в этом обычный гав. Но бордер-колли знает. Бордер-колли слышит.
«Я не дам, — говорю я. — Я не дам тебе нас уничтожить».
13
Бордер-колли непредсказуема. Иногда она танцует с грациозностью лошади. Иногда же её движения грубые и дёрганые, и я даже не знаю, что делать: прыгнуть вперёд или медленно отойти назад. Посреди комнаты Грета и её бордер-колли показывают, как ходить на месте — поднимать передние лапы, сначала правую, потом левую, — и я слушаю так внимательно, как могу. Но одним глазом я слежу за бордер-колли, не свожу с неё взгляда. Кто знает, какие разрушения она сможет причинить, если я хоть на миг упущу её из виду?
— Он должен поднимать лапы чуть выше, — говорит дядя Реджи.
Макс нагибается и осторожно поднимает мою переднюю лапу — выше, выше.
— Вот так, Космо. Хороший мальчик. Хочешь вкусненького?
Я беру печеньице с курицей боковыми зубами (если я полностью поверну голову, собака-демон может исчезнуть из виду), и вкус радует меня не так, как хотелось бы, хотя он солёный и приятный. Моя соперница освоила шаги на месте с невероятной точностью — поднимает лапы выше моих, движения более чёткие, — и меня охватывает нехорошее чувство. Бордер-колли танцует лучше меня.
— Может быть, попробовать связать два этих движения, — говорит дядя Реджи. — Шаги на месте и вращение.
Но я размышляю о шерсти бордер-колли. Неужели длинная шерсть даёт ей естественное преимущество? Каждый взмах выглядит грациозно. Ей даже стараться не приходится!
Макс кивает.
— Хорошо. Давай.
Они командуют: «марш, кружись, марш», а я клянусь тренироваться в два раза прилежнее бордер-колли, потому что в кино о танцах именно так и поступает герой. Он доказывает, что достоин. Доказывает, что у него горячее сердце. Иногда, когда герой тренируется, фоном играет главная музыкальная тема, и ему приходится выполнять всякие другие задачи, чтобы добиться успеха: бегать вверх-вниз по лестнице, бить руками мешки, заполненные всякими тяжёлыми штуками, отжиматься от земли. Я собака, так что у меня вариантов поменьше; лестница с моими больными бёдрами вообще отпадает. Но я сделаю, что смогу, всё, что смогу. В голове я держу образ: мы с Максом на съёмках фильма, Мама и Папа смотрят на нас на большом экране и понимают, что мы должны быть вместе.
Оставшаяся часть занятия проходит в лихорадочной дымке, но мне всё же удаётся связать вместе два движения — это первый этап нашего танца. Элвис тоже осваивает марш; когда мы уходим из клуба, я вижу уголком глаза, как он аккуратно шагает по комнате. Он сомневается в себе — это сразу видно по тому, как он сомневается каждые несколько шагов, — но он прирождённый танцор. А вот Нудлс — его полная противоположность. Даже жираф бы понял, что она не умеет подчиняться простейшим командам! Хотя в её смелости есть что-то особенное, что-то, что может понравиться судьям.
— У тебя сегодня хорошо получалось, — говорит мне Макс тем вечером. — Эй, ты слышал, Грета сказала, что на соревнования придёт кастинг-директор? Он будет оценивать нас вместе с судьями. Нам нужно усердно тренироваться.
И в дни перед Рождеством мы тренируемся каждое утро. Мы не даём себе спуску. Дядя Реджи пьёт кофе, Макс носит печенье, а у меня получается всё лучше и лучше: шаг за шагом, трюк за трюком, целеустремлённо. Вскоре я уже даже могу трясти задом по команде! Я могу качать головой в ритм. А больше всего меня удивляет, что тренируют не меня — точнее, не только меня. Мы с Максом тренируем друг друга.
«Кружись!» — говорю я.
И он кружится.
— Трясись! — говорит он.
И я трясусь.
Дядя Реджи удивлён тем, как быстро я всё схватываю, но я точно знаю: Макс понимает, что́ стоит на кону, если я проиграю. Он помнит, как я обнюхиваю его уши ночью и смотрю запуски ракет на его ноутбуке; как мы вместе ездим в бургерную, и незнакомцы суют в окно нашей машины пакеты с едой, и он кормит меня маленькими кусочками мяса с ладоней. Эммалине исполнится шесть, а потом семь, Максу тринадцать, а потом четырнадцать — а я этого не увижу. Если нас разлучат, я ничего из этого не увижу.
— Я тут смотрел ещё соревнования на «Ютубе», — как-то утром говорит Макс. — И многие собаки подпрыгивают, вот так. Попробуем это движение?
Дядя Реджи говорит:
— Давай.
Мы сначала учимся приседать, а потом уже подпрыгивать. Макс показывает: его ноги отталкиваются от земли, а дядя Реджи поднимает вкусняшку в небо. Я, естественно, пытаюсь её достать — тянусь, тянусь, тянусь. Обе мои передние лапы отрываются от земли. Всего на секунду.
Но это славная секунда.
В танцах главное — повторение. Неважно, правильно ли ты выполнил трюк с первого раза. Главное — постоянно выполнять его правильно, чтобы быть готовым к соревнованиям. Не нужно даже думать: твоё тело и так уже знает. Мы повторяем этот прыжок много раз, а потом втроём растягиваемся на траве и смотрим, как солнце всё ярче освещает небо. Асфальт в это время дня холодный, и мне нравится лежать на траве, а головой на тротуаре.
— Признаюсь, — говорит дядя Реджи, приподнимаясь на локтях, — Космо меня впечатлил.
— Да? — спрашивает Макс.
— Да. Но не удивляйся, если скоро всё пойдёт уже не так гладко. Он за последнюю неделю узнал где-то пять новых движений. Вскоре память может начать подводить.
— Ох, — говорит Макс, закусывая губу. — Ладно.
Мы ждём. Ждём, пока всё не зальёт светом. А где-то по соседству завывает бордер-колли.
14
Чем больше мы танцуем, тем отчётливее я ощущаю перемены в семье, пусть и небольшие. Теперь у нас на кухне в основном пахнет ростбифом, а с утра в коридоре звучит раскатистый смех дяди Реджи. Мне нравится, как аккуратно он складывает своё одеяло на диване. Индюшачьего бекона под третьей подушкой уже нет, но я рад, что он его нашёл — что мне удалось поделиться с ним чем-то настолько особенным.
С утра мы с Максом работаем над движениями — скольжением, перекатом; ещё я учусь не сводить взгляда с руки во время танца.
— Вот сюда, — говорит он, проводя между нами невидимую линию. — Смотри сюда.
Выступление и приз — роль в кино — постоянно в наших мыслях.
Но иногда вечерами мы расслабляемся. Макс даже стал читать мне перед сном. Уставший после тренировок, я кладу лапы на его мягкое одеяло.
Мы едим на ужин макароны с сыром и укладываемся спать. Возвращаются приятные шумы: течёт вода, открываются занавески, Эммалина смеётся над мультяшными кроликами по телевизору. Они даже сфотографировали меня с Сантой. Все только и говорят мне: «Хороший мальчик, Космо»; я пытаюсь выглядеть задумчивым и утончённым под вспышкой фотокамеры, но Макс говорит мне, что я случайно закусил губу верхним клыком.
— Глупый пёс, — говорит он, и мы все смеёмся, упаковывая подарки, украшая ёлку и смотря «Рождественскую сказку Маппетов» по большому телевизору в гостиной.
Никто не плачет, по крайней мере, я не слышу. Никому и не приходится плакать.
И именно поэтому я просто в ужасе, когда нам вдруг привозят картонную коробку.
— Ты что-то заказывала? — спрашивает Папа, разрезая упаковочную ленту.
Мой загривок покалывает, шерсть встаёт дыбом. Я не понимаю, откуда это знаю, но чувствую: в наш дом вторглось зло.
— Не помню, — отвечает Мама и выуживает из кучи пластика лист бумаги. — А, это всё объясняет. Макс, Эммалина, идите сюда! Бабушка прислала вам подарок.
Они прибегают из своих комнат, ещё одетые в дневную одежду, и разрывают упаковку. Я несколько раз гавкаю, предупреждая их, но Папа прижимает палец к губам, показывая, чтобы я молчал. Почему они не чувствуют этой перемены в воздухе? Я тревожно стою возле стола, поджав хвост, и пытаюсь заглянуть в коробку.
Эммалина находит его первой и вытаскивает маленького демона на свет.
Бордер-колли. Миниатюрная бордер-колли с пушистой шерстью и безумным блеском в глазах.
— Что это? — спрашивает Макс.
Что это? Это же кульминация всего зла! Злодейка всей округи! Мой злейший враг!
— Наверное, её надо вешать на ёлку, — говорит Папа, потом показывает Максу на одну из нижних веток.
«Слишком низко», — думаю я. Она может спокойно спрыгнуть — может быть, даже доползти тайком до задней двери и впустить большую бордер-колли.