Через несколько часов Макс уже заметно медленнее понимается на холм.
— Ну, ещё разок, — пытается уговорить он Папу.
— Пойдём, — отвечает Папа. — Уже пора обедать, а ноги у тебя наверняка замёрзли.
Эммалина добавляет:
— Пап, я потеряла варежку.
Макс утирает нос рукавом пальто.
— Ну хоть минутку?
— Сынок, — отвечает Папа, — извини. Если очень хочешь, мы вернёмся после обеда.
Макс смотрит на меня, словно знает, что я пойму. И в тот момент я понимаю. Действительно понимаю. Макс не хочет идти домой, потому что на улице лучше. Тут снег. И веселье. И никто не ругается. Будь я на его месте — ну, и если бы мог, — побежал бы обратно на холм.
Но мы идём домой.
Обычно нас встречает Мама. Макс как-то рассказывал мне, что Мама готовит самый лучший горячий шоколад. В самые холодные дни она готовит его на горячем молоке, вообще без воды. Она взбивает молоко до пены. Мне нельзя шоколад, поэтому я вспоминаю еду, которую с любовью готовят для меня. Бисквиты на день рождения. Солонина в поездках на машине. Мелочи важны.
На этот раз Мама даже не вышла из комнаты. Так что Макс встаёт на цыпочки и сам взбивает молоко.
— Люблю тебя, — говорит он, протягивая горячий шоколад Эммалине.
Когда-то мы были семьёй, в которой постоянно говорили «Я тебя люблю». Мы бросались друг в друга фразой «Я тебя люблю», словно мячиком. Но Папа и Мама уже давным-давно не говорили этого друг другу.
— Иногда мне кажется, что нам с тобой надо сбежать вместе, — говорит мне Макс вечером, когда мы остаёмся одни. — Я… я не серьёзно говорю. Но давай просто… Можем мы просто представить это на секундочку? Мы бы могли, например, жить в домике на дереве. Или в пещере! Или… как насчёт пляжа? Ты любишь пляжи. — Он слезает с кровати и ложится рядом со мной на пол. — Я бы взял с собой всё необходимое для ракеты, и мы бы целыми днями строили всякое, а потом, по вечерам, просто сидели и смотрели на звёзды, и всё такое.
Идея по-своему привлекательная.
Но я всё равно скулю — отчасти потому, что у меня болит лапа, отчасти — чтобы выразить своё неодобрение. Мне нравится здесь.
— Знаю, — говорит он. — Знаю. Я просто хочу… Просто хочу, чтобы…
Он замолкает и смотрит в потолок. Я хочу сказать ему, что он может добиться всего, чего захочет. Хочу сказать ему, что он — яркая искра в моей такой обычной жизни. Он сильнее, чем думает.
И я тыкаюсь мордой ему в живот.
Он садится и говорит, что я хороший пёс, очень хороший пёс.
Мы накидываем себе на плечи одеяло и вместе смотрим в разрастающуюся тьму.
19
Зима долго не длится. Кажется, словно я едва успел моргнуть, а она уже прошла. А потом быстро наступает весна, и расцветает кизил, который ещё носит чудесное название «собачье дерево». Я даже на улицу выйти не могу, не чихая. Пыльца постоянно лезет в нос.
И всё это время мы танцуем. Мы танцуем перед ужином, пока Мама варит спагетти. Мы танцуем в гараже дяди Реджи, притворяясь, словно это съёмочный павильон. Мы идеально выучили почти весь номер: наклоны и поклоны, марши и прыжки. Я даже наконец-то освоил ходьбу назад. Но всё равно меня не покидает мысль, что в нашей программе не хватает чего-то эдакого.
А киношникам как раз нужно что-то эдакое.
— Всё равно чего-то не хватает, — всё повторяет Макс. — Согласен?
Дядя Реджи говорит, чтобы мы не беспокоились; в клубе нам всё подскажут, они на этом «собаку съели». Я ничего не понял. В этом клубе собак вроде бы не едят, а танцевать учат?
Однажды в субботу утром Нудлс сбегает из комнаты, её человек — за ней. И в комнате наступает полная тишина. Мы полностью поглощены своими мирами. Элвис и Оливер практикуют коронное движение (Оливер опускается на корточки, а Элвис залезает ему на спину), а бордер-колли…
Бордер-колли балансирует на задних лапах!
Я моргаю, пытаясь понять, не обман ли это зрения. Но нет. Она стоит прямо, выставив напоказ живот, и держит во рту плюшевого аллигатора, словно дразня меня. В отличие от всех остальных, не считая Нудлс, у нас с коронным движением как-то не получается. Когда Макс опускает руку, я постоянно задеваю её задними ногами.
Макс стонет.
— Это я виноват. Надо было выбрать что-нибудь другое, полегче.
— Эй, — говорит дядя Реджи. — У него получится. Просто дай ему время.
Я пытаюсь слушать его и представлять, как мы участвуем в соревнованиях по танцам — и выигрываем их, а потом, торжествуя, вместе идём на съёмки.
Где-то в марте все собаки в округе начинают линять. Люди этого почти не замечают, но на улицах видны золотистые волоски и белые шерстинки, летящие по ветру.
По большей части дни и недели проходят своим чередом.
Но потом снова появляется то самое предчувствие, как перед ураганом. Папа по-прежнему спит на диване, и гостиная практически превращается в его комнату. Он оставляет обувь под кофейным столиком, а книги — у лампы. По ночам я скулю у задней двери, хотя на самом деле мне не нужно на улицу; я просто хочу сделать хоть что-нибудь — понюхать землю, сунуть нос в грязь, что угодно, лишь бы сосредоточиться.
В одну из таких ночей Папа открывает раздвижную стеклянную дверь и говорит:
— Будь хорошим мальчиком, Космо. Я буду смотреть футбол, а ты сделай свои дела и назад, хорошо?
И я остаюсь один на заднем дворе; в воздухе висит запах мусора. «День вывоза мусора», — думаю я: коробки из-под пиццы, кожура от бананов и остатки курицы выбрасывают в мусорный бак и вывозят его к тротуару. Люди обожают день вывоза мусора. Соседи выходят из домов и уважительно здороваются друг с другом, машут руками, шутят про тяжёлые баки и о том, какие в них спрятаны ценности.
Из кустов тоже пахнет мусором.
Я слышу в кустах шорох и прижимаю уши. Это ещё что такое?
Почти сразу же из-за веток выскакивает кот. Его морда у́же, чем у всех знакомых мне котов, с острыми усами, которые касаются моего носа, когда он прыгает. От него идёт сильный землистый запах, чем-то похожий на мусор. Он трётся об меня, прижимая нос к ногам. «Ого, — говорю я ему, — да ты славный малый!» Давно я не встречал кота, который так любил ласкаться.
Что-то мелькает у меня в уме. Что-то в нём не так. Но мне настолько хочется понюхать его попу, разобраться в его запахе, что меня ничто не остановит.
Вспоминая, как общаться с котами (что мне делать? поклониться? гавкнуть?), я провожу его в открытую дверь. Я думаю, что мы весело попрыгаем по гостиной, как обычно делаем с Бу. Или, может быть, поиграем в перетягивание чего-нибудь? Эммалина уже спит, а Макс лежит в кровати и читает книжку о космонавтах. В общем, если играть, то во что-нибудь тихое.
Кот обнюхивает шкафы. Он переворачивается на спину и дрыгает маленькими ножками. И тут на кухню заходит мама.
— Космо, ты что?…
Она осекается. А потом кричит.
И я сразу отчетливо понимаю, что меня обманули.
Если подумать, у меня были все улики, я просто не смог их сопоставить. Я уже раньше видел енотов в естественной среде обитания. Однажды, когда мы ходили в поход, пара енотов подбежали к нашему столику для пикников, украли у Макса половину сэндвича с арахисовым маслом и желе и с дьявольской радостью ускакали обратно в лес.
Этот кот — не кот!
Я поражаюсь тому, насколько же оказался не прав.
— Боже мой! — кричит Мама, когда енот проскакивает у неё между лодыжек. Она запрыгивает на кухонный стол, болтая ногами. — О-о-о, боже мой. Нет-нет-нет-нет! Дэвид, скорее сюда!
— Что происходит?… — спрашивает Папа, быстрыми шагами входя в кухню. Он пахнет, словно только что искупался. Как и Мама, он прерывается на полуслове и вскрикивает: — О господи!
— Не стой как столб! — кричит Мама. — Хватай швабру! Помоги мне его прогнать.
— Ох, надеюсь, он не бешеный.
— Дэвид!
— Ладно. Швабра, швабра.
Я слышу испуг в их голосах, хотя вообще не понимаю, с чего тут паниковать. У нас тут нет никаких сэндвичей, которые может стащить енот, даже сырных палочек нет. Нам ничего не угрожает.
Я подхожу к маленькому зверьку. Иногда запах настолько интригует, что я хочу попасть внутрь него. Иногда я нюхаю и нюхаю, но никак не могу нанюхаться, и мне приходится прыгать носом вперёд, всем телом погружаться в запах, чтобы аромат обволакивал меня. Так же я поступаю и с грязными следами енота, которые тянутся через полкухни.
— Космо! — кричит мне Мама, размахивая руками. — Отойди от него! В комнату Макса! В комнату Макса, живо!
«Ты права, — думаю я. — Максу стоит на это посмотреть». И — какая удача — он появляется на кухне в тот самый момент, когда Папа триумфально возвращается со шваброй.
— Ух ты, — говорит Макс, рядом с ним — Эммалина разбудила меня. Она услышала шум и проснулась! Как здорово!
Папа быстро встаёт перед ними.
— Макс, уложи сестрёнку спать, сейчас же.
— Пап, — говорит Эммалина. — Мы можем оставить его себе? Пожалуйста? Пожаааалуйста?
— ХВАТИТ! — кричит Мама, выхватывает у Папы швабру и осторожно, но настойчиво выпихивает енота на улицу. Зверёк исчезает в ночи. — Макс, Эммалина, Космо, спать.
В следующие несколько часов Мама и Папа отмывают полы, шлёпая по плитке мокрой тряпкой. И огрызаются друг на друга.
— С дороги.
— Зачем ты так делаешь?
— Нет, полотенца вон там.
— Где?
— Там!
Всё так плохо, что Макс зажимает уши. А мне интересно: неужели бордер-колли стоит и за этим? Это ведь она подослала енота, чтобы обмануть меня и узнать мою слабость? Я ворочаюсь на своей постели, подо мной лежит Мистер Хрюк. Я что, теряю хватку? Не пускать диких животных — это тоже моя работа. Если я не защитник дома, то кто я вообще?
В дверь тихо стучат. Это Эммалина. Она не хочет лежать одна, слушая сердитые голоса. Они вдвоём перекладывают меня на кровать Макса, мы устраиваемся на подушках, накрываемся и притворяемся.