Бедность (не говорю уж о нищете) тем и страшна, что, как на «чертовом колесе», выбрасывает человека из общественного круговорота, делает его изгоем — существом презираемым. В этом смысле сочувствие, филантропия, вспомоществование и прочие формы общественной милостыни суть лишь подачки, то есть разновидности того же презрения. Потому и вспоминать о них неприятно, даже больно и мучительно. И ясно, что слова Мэрилин «мы ведь были бедны» не просто объясняют, почему ей не удалось совместить школу и семейную жизнь, но «задним числом» (в воспоминаниях) как бы оправдывают необходимость развода. В самом деле, «звезда», достигнув в жизни не только богатства, но и всего, что только может пожелать девушка, мечтавшая когда-то стать «звездой», в состоянии вспоминать обедномпрошлом только как о части своего «имиджа» — человека, «сделавшего самого себя». Но вдаваться в детали, смаковать с волнением свою бедность, даже находить там «уроки жизни» она не хочет. Не хочет! Она презирает бедность. И кто ее осудит за это — даже если она и не умирала с голода? А уж «считать каждую копейку» — она не умела этого делать никогда, что и неудивительно: ведь она все время, вплоть до замужества, находилась на чьем-либо иждивении.
Повторяю, никто не мог предполагать, что Норме Джин предстоят бурная жизнь, «звездный» статус и соответствующее ему материальное благополучие, более того — богатство, и в первую очередь не могла этого предположить она сама. Но (вполне естественная) потребность преодолеть тот уровень жизни, который могла достичь обычная семья рабочего-техника на авиастроительном заводе «Локхид», была, наверное, в Норме Джин особенно остра. Мечту «стать голливудской «звездой» высказала ведь своему супругу именно она, а не жены остальных рабочих «Локхида» своим мужьям, и, уж во всяком случае, именно юная жена Джима Дахерти в итоге пополнила собой на первых порах те самые «тысячи красоток», о которых с легкой иронией, смешанной с осуждением, говорил ей «многоопытный» супруг. Стало быть, стремление «сделать самое себя» ощущалось в Норме Джин гораздо сильнее, острее, нестерпимее, чем у любой из женщин, живших по соседству. Иначе позднее вряд ли она столь откровенно и жестко сказала бы малознакомому фотографу, сделавшему с нее первые снимки как с фотомодели: «Бедный Джим, это его разочарует. Но я хотела от жизни большего, чем перемывание посуды, глажка белья и уборка квартиры». Думаю, именно по этой причине брак, искусственно созданный Грэйс Мак-Ки, был обречен с самого начала. И не просто потому, что он был искусственным, — главное, чересчур индивидуальной оказалась пятнадцатилетняя девочка, чересчур остро и сильно обнаружились в ней дотоле спрятанные страсти, желания, потребности в максимуме возможного, выяснилось, что самый характер ее развивается по вертикали, стремительно возносясь ввысь, ввинчиваясь в абсолют.
Нетрудно догадаться, что, записавшись в моряки торгового флота и уйдя весной 1944 года в плавание, Джим Дахерти подвел черту под «пребыванием в зоопарке» своей молодой жены. В отличие от ее опекунши, не только не желавшей, но и попросту неспособной разобраться в характере девушки, которую она взялась опекать, Дахерти — нет, не понял — почувствовал, что так или иначе Норма Джин тяготится существованием с ним. Она думала о чем-то ином, и мечта о Голливуде, высказанная Джиму, была не просто пустым разговором, но (пусть робко) выражала потребность в более широких общественных пространствах, нежели дом семейства Дахерти. И кто же тут виноват, что в итоге эта мечта реализовалась именно как мечта о Голливуде? Словом, Джим, как мне представляется, попытался самоустраниться, и это ему удалось.
Впрочем, на первых порах после ухода Джима в плавание, ничто вроде бы не предвещало какого-либо радикального слома в судьбе молодой семьи. Оставшись без забот о муже, Норма Джин решила поступить на работу, и свекровь устроила ее на авиастроительный завод «Рэйдио Плэйн Компани» в Ван-Нюйсе. Таким образом, начало было фабричным — и нелегким. (Спустя восемь лет в короткой роли Пэгги, работницы рыбоконсервного завода в фильме «Ночная схватка», самым убедительным у Мэрилин покажется, в общем-то, проходной кусок в цеху по переработке рыбы. «Я никогда не забывала, — вспомнит потом Мэрилин, — каково это — чувствовать себя одной из этих женщин».)
Вот как она сама описывает дальнейшие события: «Компания эта изготовляла не только самолеты, она делала и парашюты, и какое-то время я проверяла продукцию. А потом, после проверки парашютов на испытаниях, нам, девушкам, перестали доверять эту работу, хотя вряд ли это из-за меня. Затем я работала в лакокрасочном цеху, покрывая лаком фюзеляжи. Лак — штука текучая, напоминает смесь бананового масла и клея. Несколько дней я болела, а когда вышла на работу, там повсюду разгуливали армейские фотографы из «Хэл Роуч стьюдиоз» — у них там фотоуправление, и, пока я красила эти махины, они все время щелкали своими затворами. И вот эти ребята, военные, увидели меня и принялись расспрашивать, где это я пропадала. «Болела», — отвечала я. «Давайте выйдем из цеха, — предложили они, — и сделаем с вас снимок». — «Не могу, — сказала я. — Тут и другие девушки работают, и они будут недовольны, если я прекращу работу и пойду с вами». Но военных фотографов это не смутило. Они тотчас же достали у директора завода, мистера Хузиса, разрешение для меня выйти из цеха. Сначала они заставляли меня изображать, будто я качу самолет, затем спросили, есть ли у меня свитер… И я «катала» самолеты в свитере. Одного из этих армейских фотографов звали Дэйвид Коновер. Сейчас он живет у канадской границы. Так вот он все время повторял мне: «Вы созданы быть моделью!» — а мне казалось, что он заигрывает со мной. Через несколько недель он принес с собой цветные снимки, которые сделал с меня, и сказал, что из «Истмэн Кодак Компани» его расспрашивали: «Ради Бога, кто эта модель?» И я начала думать, что, может быть, он и не шутил, когда говорил, что я должна стать моделью. Ведь оказалось, что, позируя, девушка может заработать в час пять долларов, а это совсем не то же самое, что за десять часов в день получать то, что я зарабатывала на заводе и что деньгами-то не назвать…»
Я привел эту длинную цитату, во-первых, для того, чтобы один из наиболее решающих моментов в жизни Мэрилин был описан не биографами (причем, естественно, с ее же слов), а ею самой; во-вторых, я хочу обратить внимание читателя на самое начало приведенного текста — где девушкам перестали доверять работу с парашютами. Несмотря на, казалось бы, частный эпизод, он оказывается весьма примечательным. Начать с того, что она называет «проверкой парашютов». На самом деле вместе с остальными девушками Норма Джин занималась тем, что укладывала купол и стропы парашюта в специальный контейнер, или ранец. (Да и странно было бы доверять контроль уложенных парашютов случайным, непрофессиональным людям, и еще на военном производстве!) Далее, сказанное Мэрилин можно понять так, что после «проверки» парашютов на испытаниях что-то произошло, иначе почему вдруг девушек отстранили от работы? Здесь — типичная для Мэрилин рассеянность, неясность воспоминаний, которыми полны многочисленные интервью и беседы с ней. Однако эта неясность породила слух, который некоторые биографы (особенно уже в наши дни) превратили в жизненный факт. Сандра Шиви, например, описывает этот же эпизод следующим образом: «Получив работу на [авиа]заводе… Мэрилин пережила крупную неприятность, когда один из парашютов, проверенных ею, не раскрылся и пилот погиб. По словам одного из приятелей, Мэрилин долгое время находилась в шоке, и, когда позднее выяснилось, что виновата была не она, ей потребовались дни и дни, чтобы прийти в себя». Все это — фантазии; в действительности же парашюты, которые, повторяю, не проверяли, а укладывали девушки, предназначались не для людей, а для миниатюрных учебных беспилотных самолетов-мишеней с дистанционным управлением. Даже если бы парашют не раскрылся, большой катастрофы не произошло бы.
В этом, казалось бы, частном эпизоде хорошо просматривается противоречивый характер легенды о Мэрилин: с одной стороны, это миф о женщине, «сделавшей самое себя», то есть реализовавшей вековечную мечту американцев обоего пола; но с другой стороны, эта идеальная американка уживается с иной женщиной — обладательницей смутного прошлого, сплошь состоявшего из слухов, сплетен, темных, непроверенных историй и самых разноречивых данных. Стоит Мэрилин лишь что-то немного подзабыть — и фактам сразу же придается скандальная развязка, словно кто-то заинтересован, чтобы на лике идеальной женщины проступали загадочные пятна…
Другой важный момент — денежные соображения: зачем вкалывать за гроши, когда за час позирования (то есть ничегонеделания!) можно заработать пять долларов? Знакомая логика! Но при несправедливых экономических отношениях в обществе (а кто будет утверждать, что в сороковые годы в США они были справедливыми?) логика эта оказывается вполне естественной, ведь она способствует стихийному перераспределению трудов и доходов. Более того, в характере девушек, для которых безысходная рутина повседневного небогатого и безвестного существования становится невыносимо безысходной в обществе, где ценятся как раз всеобщее внимание, престиж и богатство, повторяю, в характере этих девушек вырабатывается полное безразличие к каким-либо общечеловеческим ценностям — семье, морали, убеждениям и проч. Даже чувство религиозности и то, как показывает уже знакомая нам история с настоятельницей Храма Ангела, не защищает от неудержимого стремления вырваться за пределы социальной безысходности. Безысходность-то тут важнее всего. Нет, в отличие от наших современниц, советских «интердевочек», Норма Джин не стала проституткой, но, во-первых, вполне могла стать ею. Для этого у нее были все данные: «неблагополучная» семья, бездомное детство, рутинное, безысходное, чуть выше уровня бедности существование, безлюбовный брак, неприятная, монотонная, малооплачиваемая работа, ясно выраженное желание вырваться из социального круга, определенного для нее совершенно чужими людьми, наконец, красивая внешность — что еще надобно, чтобы возникла мысль попытаться, запродав себя, резко изменить жизнь? А во-вторых… Я, конечно, не хочу забегать вперед, но — к слову — разве залогом всей своей дальнейшей бурной и блестящей жизни она не сделала собственное тело, красоту, обаяние, всю свою полевую необыкновенность, гармонию, весь художественный абсолют своего образа, своей легенды?