Однако что же все-таки произошло и почему опытные продюсеры — создатели масштабных производств, чуть ли не ежемесячно выбрасывавших на кинорынок образцы стиля и жизненного поведения, поднаторелые продавцы грез и надежд для миллионов людей — не разглядели в будущей Королеве королевского, а в Богине божественного, то есть как раз того, о чем мечтали эти самые миллионы посетителей кинотеатров? Потому, думаю, что эти продюсеры-продавцы сами потребляли свою продукцию, они принадлежали не только своему времени, но и своему покупателю, реагировали на фильм, будто они и действительно были обычными зрителями, имевшими право счастливо смеяться при виде понравившейся им девушки на экране. В отличие от нынешних времен жизнь в те годы менялась медленно и продюсерам не было нужды (как сегодня) «держать руку на пульсе» времени. Потому столько штампов и стереотипов вкуса, не менявшихся десятилетиями, существовало в старом голливудском кинематографе. Потому неизбежно продюсеры и отставали от общественных процессов, особенно от тех, что протекали скрытно и подспудно. Обмирщение и разрушение пуританских поведенческих норм, традиционных в те годы и для Нового Света, происходили незаметно (так, впрочем, разрушаются и любые нормы), о них не объявляли по радио, а прессе оставалось лишь констатировать свершившееся. Трудный путь Мэрилин наверх — на экран и к зрителям — собственно, и обозначил начавшийся в пятидесятые годы кризис в мировом кинопроизводстве: продюсеры, реальные хозяева кино во всем мире, не заметили, как постепенно изменилась послевоенная жизнь, как она стала проще, земнее, человечнее. А когда заметили, было уже поздно — возникли независимые (без кавычек!). Чего же не заметили, не разглядели продюсеры в Мэрилин? Да чего же еще, как не предвестия той сексуальной революции (тоже, конечно, без кавычек), которая спустя десять — пятнадцать лет опрокинет и сложившуюся к тому времени культуру, и традиционную мораль! Известный голливудский журналист тех лет Джеймс Бэйкон был, мне думается, точен, когда позднее вспоминал о причинах прохладного отношения студийных боссов к Мэрилин: «Я вам скажу, что происходило в те дни на «МГМ»… У них числилось десяток или около того девочек, похожих одна на другую, — всех их называли «Дебби» — Джани Пауэлл, Энн Миллер, Дебби Рейнолдз, ну и другие[23]. Мэрилин среди них была явно лишней. Она была чересчур сексуальной!»
Впрочем, неудача на «МГМ» была относительной (хотя и не удалось заключить долгосрочный контракт, но роль Анджелы стала для Мэрилин поистине рывком вперед, выходом из болота студийных «игр») и не могла сколько-нибудь серьезно расстроить планы Джонни Хайда, знавшего в Голливуде все и вся и пользовавшегося громадным влиянием. У него была определенная цель — сделать из Мэрилин «звезду» с мировой славой, и он шел к ней, ни на что не обращая внимания. В конце концов, от него требовалось «всего лишь» придать ее движению от одной роли к другой необходимое («звездное») ускорение, чего он, как мы знаем, и добился, хотя бы ценой собственной жизни. По-видимому, права Сандра Шиви, предположив в своей книге, что Хайд умер, попросту надорвавшись, когда, одержимый глубокой, безрассудной и нерассуждающей страстью к уже было отчаявшейся Мэрилин, он чуть ли не буквально ломал недоброжелательность и кастовое презрение к ней со стороны властителей кинобизнеса. Уже зная, что представляли из себя Занук и Скурас, Кон и Шэйри (не отставали от них и сошки помельче), отдадим должное отваге, стремительности и влюбленности Хайда — того, чего он добился для Мэрилин, добиться было не просто. Не говоря даже об отношении к ней боссов, в целом ситуация в американском кино, какой она сложилась к началу десятилетия, явно не располагала к появлению на экране свежих лиц. Ошибка, в которой каялся потом Дор Шэйри, была на самом деле не ошибкой, а нежеланием рисковать. Свежее лицо на экране — всегда финансовый риск, а с общей и социальной и психологической «усталостью» американского киноэкрана тех лет (плюс наступление телевидения) поводов рисковать у киномоголов было и без того предостаточно.
В конечном итоге Хайд уломал все того же Даррила Занука на заключение с Мэрилин долгосрочного (на семь лет) контракта, и к началу декабря 1950 года, то есть фактически за три недели до смерти, подготовил все необходимые документы. В качестве условия для возврата Мэрилин в орбиту «XX век — Фокс» Занук выдвинул участие ее в одном из фильмов студии в какой-нибудь небольшой роли. Из фильмов, запускавшихся в тот год, Хайд выбрал такой, какой, в случае удачи, мог обеспечить Мэрилин требуемое ускорение. Речь идет о фильме «Все о Еве», к съемкам которого по роману Мэри Орр «Мудрость Евы» приступал Джозеф Манкиевич, год назад добившийся «Оскара» за фильм «Письмо трем женам». Настойчивый и энергичный, Хайд сначала уговорил Манкиевича включить в съемочную группу Мэрилин на проходную роль «глуповатой и циничной блондиночки» мисс Кэсуэл, а затем убедил Мэрилин в том, что синица в руках лучше журавля в небе и проходная роль в фильме талантливого режиссера всегда эффективнее любой роли в пустой картине обычной бездарности, да и ее еще надо получить[24]. Соответствующий опционный контракт (на одну неделю!) был заключен, и началась работа над фильмом.
Об этих обстоятельствах пишет и Манкиевич: «После «Асфальтовых джунглей» прошло примерно полгода, и он [Хайд] понимал, что в любой карьере нельзя терять темпа. Понимал он и то, насколько важно именно для Мэрилин сниматься в значительном фильме. Он не уходил из моего офиса. И я сказал «да» — ведь Джонни, как никто, сражался, чтобы преодолеть упорное сопротивление возврату Мэрилин на «XX век — Фокс». 27 марта 1950 года Мэрилин Монро подписала контракт на пятьсот долларов в неделю с недельной же гарантией. Я так понимаю, что это предшествовало обычному долговременному контракту по студийному опциону. Он оказался необыкновенно выгоден для «Фокса» и длился до конца ее жизни». И пусть это не вполне так — руководство «Фоксом» за несколько месяцев до ее гибели расторгло с ней контракт, придравшись к частым пропускам съемок, хотя для компании это было все равно что зарезать курицу, несшую золотые яйца. Важно другое — ролью мисс Кэсуэл Мэрилин и в самом деле вступила на «звездную» тропу.
Фильм «Все о Еве» когда-то шел и на наших экранах, но так давно, что даже зрители, кому уже за пятьдесят, вряд ли помнят подробности этой «карьерной драмы» из мира театра, а тем более оттенки в игре актеров. Потому, думаю, будет не худо, если я напомню суть этого фильма, смысл которого актуален и для Мэрилин.
Сюжет романа Мэри Орр (и сценария Манкиевича) представляет собой как бы женский вариант истории бальзаковского Растиньяка или, если это понятнее, мопассановского «милого друга» (так как автор — женщина, в этом нет ничего удивительного). На уровне сюжета различие лишь в том, что если проходимцы Бальзака или Мопассана, не разбиравшиеся в средствах в «пути наверх», и сами были главными героями повествования, то здесь главная, героиня отнюдь не Ева, не в меру честолюбивая и способная ради славы переступить через что угодно, а ее жертва, стареющая актриса, опрометчиво поверившая в рассказанную ей Евой жалостливую историю о бедной талантливой девушке, которая не в состоянии пробиться на сцену. Понятно, эту доверчивость Ева использовала в полной мере, и не только для того, чтобы оттеснить свою благодетельницу с первых ролей и занять ее место, но и подавить всех, кто так или иначе помогал ей в ее нахрапистом и бесцеремонном движении к славе. Я не намерен пересказывать весь фильм: Мэрилин играла в нем предельно маленькую роль, но в образной системе, созданной Манкиевичем, роль мисс Кэсуэл довольно примечательна. Дело в том, что в пространстве фильма фактически ни один из персонажей, окружающих главную героиню — Марго Чаннинг (в пластически остром и психологически тонком исполнении Бет Дэйвис), доверия нашего не заслуживает, ибо впечатление такое, что каждый здесь предает каждого. Из-за обмана близкой подруги Марго не поспевает на спектакль, и на сцену выходит Ева. Затем Ева же шантажом добивается от этой подруги, Карен, чтобы она уговорила своего мужа-драматурга отдать Еве главную роль в новой пьесе, а потом пытается развести Карен с мужем, чтобы самой выйти за него замуж. Свидетелем этого оказывается близкий приятель Марго, критик Де Уит, который в свою очередь шантажирует уже Еву, добиваясь близости с ней, и т. д. и т. п. Карьера Евы начинается с того, что она лестью втирается в доверие сначала Марго Чаннинг, потом Карен, а в самом конце фильма новая девушка, также стремящаяся к славе, втирается в доверие к Еве и, стоя перед зеркалом, прижимает к себе полученную Евой статуэтку-приз. Каждое движение героини на пути к славе точно эхом отзывается в сходных поступках других людей, отражаясь в них и тем самым заполняя весь видимый на экране мир. Мисс Кэсуэл, которую сыграла Мэрилин, и есть одно из отражений Евы, ее незаконченный абрис, не получивший развития вариант ее пути.
Мэрилин появляется на экране опять-таки (как и в «Асфальтовых джунглях») в двух эпизодах. Первый — прием, который Марго устраивает в честь режиссера ее пьес. Эддисон Де Уит (Джордж Сандерс), знаменитый нью-йоркский театральный критик, приходит сюда в сопровождении эффектной блондинки в глубоко декольтированном платье из белого атласа. Представляя ее хозяйке, Де Уит говорит: «Мисс Кэсуэл. Она — актриса, окончила Школу драматических искусств в Копакабане». Копакабана? Это где? Да где бы ни было. Даже будь такой город в Соединенных Штатах — насколько авторитетна его Школа? А если это — реальное географическое место (район Рио-де-Жанейро, знаменитый бальнеологическим курортом и пляжем, на котором тренируются футболисты), то расположено оно на другом континенте, а стало быть, на приеме у Марго столь же «реально», как драматическое образование самой Мэрилин. В широко открытых глазах мисс Кэсуэл мелькает любопытство посетителя зоопарка или лечебницы для душевнобольных. Можно подумать, она от каждого ждет какой-нибудь выходки и не удивится, если дождется ее. Когда среди других гостей она сидит на ступеньках деревянной лестницы в доме и видит проходящего мимо дворецкого, она окликает его: «Эй, официант, выпить чего-нибудь!» — и на реплику Де Уита, что это не официант, а дворецкий (butler), терпеливо ему разъясняет: «Ну не могу же я сказать «Эй, Батлер!»! А если у кого-нибудь здесь такая фамилия?»