Две девушки, артистки мюзик-холла, Дороти (Джейн Рассел) и Лорелея (Мэрилин Монро), садятся на пароход «Иль-де-Франс», который держит путь в Париж. Жених Лорелей, сынок богатого бизнесмена, стеснительный увалень, которого зовут Гас Эсмонд (Томми Нунэн), снабжает девушек чековой книжкой и обещает, что встретит их в Париже, где они с Лорелеей поженятся. Отец Гаса (Тэйлор Холмс) убежден, что Лорелею в его сыне привлекают только деньги и нанимает частного детектива Мэлоуна (Эллиот Рейд) следить за ней во время плавания и сообщать о ее поведении. Но, встретившись с девушками, Мэлоун влюбляется в Дороти, которая отвечает ему взаимностью — к огорчению Лорелеи, искренне не понимающей, как это можно быть равнодушной к людям с деньгами. В списке пассажиров Лорелея обнаруживает имя некоего Генри Спофорда III и полагает, что именно такой человек и нужен Дороти. Она потрясена, когда выясняется, что Спофорду (Джордж Уинслоу) только десять лет. Тем не менее обе девушки внимательно (хотя и безрезультатно) приглядываются ко всем мужчинам на пароходе, в том числе и к членам олимпийской команды США. Наконец Лорелея знакомится с сэром Фрэнсисом Бикмэном (Чарлз Коуберн), торговцем драгоценностями, и пытается его очаровать. Мэлоун следит за ней, фотографирует ее с Бикмэном через иллюминатор, записывает их разговоры на пленку. Но это видит Дороти, и, напоив Мэлоуна, девушки пытаются найти и забрать у него эти пленки. Тем временем очарованный Бикмэн отдает Лорелее бриллиантовую диадему, принадлежавшую его жене. Со своей стороны Мэлоун, поняв, что потерял симпатии Дороти, принимается собирать другие улики против Лорелей, на основании которых Эсмонд-старший убеждает Гаса отказаться от женитьбы на ней. Результат не заставляет себя ждать. По прибытии в Париж девушки обнаруживают, что Гас ликвидировал их кредит, а леди Бикмэн требует вернуть ей ее диадему. Они устраиваются работать в ночной клуб, где их и обнаруживает Гас. Он сообщает, что леди Бикмэн потребовала ордер на арест Лорелеи. Узнав, что диадема украдена, Дороти надевает блондинистый парик и занимает место подруги на скамье подсудимых, пока Лорелея обрабатывает увальня Гаса. Мэлоун тем временем обнаруживает, что Бикмэн сам украл свою диадему, и, найдя ее, предъявляет ее в суде. Все обвинения, естественно, отпадают. Дороти мирится с Мэлоуном, а Лорелея не только восстанавливает отношения с Гасом, но и привлекает симпатии Эсмонда-старшего. Заканчивается все двойной свадьбой.
Сюжет, вполне достойный Россини; по жанру — образец новейшей оперы-буфф, разве что нет героя, которого заменяют… две героини! Однако последнее обстоятельство не должно сбивать с толку. Во-первых, это запрограммировано оригиналом — повестью Аниты Лус, состоящей из двух частей: первая — «Джентльмены предпочитают блондинок», вторая — «Но джентльмены женятся на брюнетках»[42]. Потому и героинь в фильме две — блондинка и брюнетка. С одной стороны (и это во-вторых), они противопоставлены, что опять-таки основано на повести, где в нарушение традиций брюнетка Дороти всегда рассудительна и положительна, а блондинка Лорелея (традиционная Гретхен), напротив, всегда легкомысленна. С другой стороны (и это в-третьих), они сопоставлены как два свойства одного характера, и это сопоставление, как часто бывает в старых фильмах, нравоучительно: блондинка, к которой в наш век относятся несерьезно, ловит богатого муженька, тогда как брюнетка (урок благонравным девицам!) выходит замуж за обычного человека и по любви. Наконец, чисто формальное — четвертое — обстоятельство: для Занука главной героиней была не блондинка Мэрилин, а брюнетка Джейн Рассел, протеже все того же Говарда Хьюза.
Однако, повторяю, фантазия Ледерера, перенесенная на экран Хоуксом, при всей своей схематичности (а может быть, и благодаря ей) чрезвычайно напоминает биографическую жизненную схему Мэрилин. Строго говоря, для того чтобы побольнее уколоть либо выставить на позорище, достаточно и схемы. Итак, вот сравнение схем.
Героиня, Дороти — Лорелея, работает в мюзик-холле, то есть в шоу-бизнесе. Мэрилин работает в кино, то есть тоже в шоу-бизнесе. Дороти — Лорелея отправляется в Европу на пароходе «Иль-де-Франс», уже по названию олицетворяющем страну назначения. Сравнение страны с кораблем — избитое клише с незапамятных времен, а послевоенная Европа была в ту пору «центром мира», «храмом искусств», «законодательницей мод» — словом, центром притяжения, идеалом. Будет ли большой натяжкой, если предположить, что речь идет об идеале Лорелей — Мэрилин?
Лорелея обручена с богатым молодым человеком Гасом Эсмондом. Мэрилин формально хоть и не была обручена с Ди Маджо, но их связь стала общенациональной сплетней, что вполне позволяет приравнять ее к обручению. Во время плавания Лорелею то и дело пытаются уличить либо в неверности, либо в непорядочности по отношению к жениху. Мэрилин, правда, не уличали в краже бриллиантовой диадемы, но изобличали в изменах Ди Маджо, которые она совершала часто и охотно, так что перипетии на пароходе довольно несложно примерить к событийной схеме отношений с Ди Маджо. Сэр Фрэнсис Бикмэн, похотливый и нечистый на руку старик, — эхо постоянных историй Мэрилин со студийными боссами, вроде Джо Шенка и Гарри Кона. Вся жизнь Лорелеи (то бишь плавание на «Иль-де-Франо) представляется сплошными неудачами, оплошностями и неловкостями. С одной стороны, в них-то и состоит комедийность фильма, а с другой — они нейтрализуются, преодолеваются только «профессионально», когда Дороти и Лорелея, как в мюзик-холле, поют и танцуют. Но и жизнь Мэрилин — не предстала ли она перед нами как сплошная цепь личных неудач и ошибок? Причем не просто оплошностей, как в этом водевиле, а настоящих ошибок, стоивших судьбы. (Таковой, как увидим, она останется и до конца.) И если невеселую цепь Мэрилин все же удавалось разорвать, то тоже профессионально, то есть на экране, в общении со зрителями. И так же как песни и танцы — вторая натура Лорелеи, в них от ее неловкости и оплошностей не остается и следа, и для Мэрилин позирование перед фотокамерами, а затем роли на экране обрели значимость реальной жизни, где не было неудач и где природная аура, лучезарный свет снимали само понятие неудачи. Наконец — финал, подлинный «хэппи энд» — двойная свадьба (сдвоенная, удвоенная). Насмешливое пророчество свадьбы Мэрилин и Ди Маджо, сыгранной на следующий день, когда фильм с триумфом шел по экранам уже не только Америки, но и Европы.
Я не настаиваю: всякое сопоставление субъективно и необязательно. Но меня не покидает ощущение, что вся событийная цепочка фильма Хоукса не просто искусственна или нафантазирована — она преднамеренна, умышленна, нарочита. Нафантазировать можно было бы похитрее и поискуснее. События (вся эта история с Бикмэном, потом с диадемой) слабо мотивированы, довольно формально скреплены песнями и танцами, а потому вся цепочка представляется очень непрочной, даже с учетом «легкого» жанра. Из всех персонажей авторская нарочитость затронула почему-то только характер Лорелеи. Так сразу же, без всяких на то (событийных) оснований ее описывают жениху как девушку, которая «даже под слепящим светом на сцене умеет разглядеть бриллиант в кармане мужчины из партера». Характеристика, не подтвержденная ни событийно, ни пластически, а потому она повисает в воздухе. Разговаривая с Эсмондом-старшим, Лорелея (по милости сценариста) сообщает ему: «Я хочу выйти за вашего сына не из-за его денег, а из-за ваших». Если здесь был расчет на комический эффект (кто ж говорит такие вещи будущему тестю?), то он груб и неуклюж, а кроме того, опять-таки ничем не подтвержден. Еще одна ситуация, когда Лорелея неожиданно принимается поучать Дороти, влюбившуюся в Мэлоуна: «Мужчине Следует быть богатым, Так же как девушке необходимо быть прелестной».
У всех этих характеристик один недостаток — литературность. Они — чисто текстовые и, судя по всему, основаны (хотя и не заимствованы напрямую) на повести, написанной от первого лица, в форме дневника, который ведет Лорелея. Героиня Аниты Лус, какой она предстает перед читателем в самохарактеристиках, красива, манерна, расчетлива и весьма цинична: «…я привыкла думать, что тратить деньги — всего лишь привычка, и если вы знакомитесь с джентльменом, который начинает с того, что покупает дюжину орхидей разом, — что ж, у него очень неплохие привычки».
Беда в том, что Мэрилин никогда не была ни расчетливой, ни циничной — это противоречило бы ее легенде, да и от природы она была совершенно другим человеком, в чем, как я полагаю, читатель уже убедился. Между тем замысел авторов фильма по отношению к Мэрилин (насколько о нем можно судить по самому фильму) был достаточно тонким и коварным. Учитывая, что играть (то есть воплощаться в другого человека) Мэрилин не в состоянии, что она может быть только самой собой, ей это и разрешили делать на экране: как и Мэрилин, Лорелея красива, податлива, наивна, безалаберна и… целеустремленна. Последнее особенно важно, ибо, уступая, поддаваясь новым дразнящим впечатлениям, она тем не менее настойчиво стремится к своему богатому увальню Гасу (чем-то неуловимо напоминающему Слэтцера). Но так же, вспомним, вела себя и Мэрилин, изо всех сил стремясь к «звездности», к обеспеченности, которой была лишена в детстве и юности, невзирая ни на что, жертвуя ради цели всем, что у нее было, — собой, и чем она соглашалась жертвовать. Но именно к деньгам, к богатству, к владению имуществом Мэрилин всегда была совершенно равнодушна. Насмешливый умысел сценариста (а вернее всего — стоявшего у него за спиной Занука) исключил эти все нюансы и оставил основу — целеустремленность. Лорелея, как две капли воды похожая на любимицу публики Мэрилин, рвется к деньгам, к богачам, их имеющим, к символу богатства — бриллиантовой диадеме.
Лорелея и есть Мэрилин — доступная блондинка с широко («наивно») раскрытыми глазами, полуоткрытым чувственным ртом, одержимая идеей «выйти замуж за миллионера». Доступность, безалаберность и целеустремленность — вот составные части комедийного характера Лорелеи. И не характера даже — куклы или, если хотите, героини комикса — настолько она не жива и карикатурна. (Об этом же, кстати, говорил и Хоукс, называя обеих героинь «идеально карикатурными».) И целью подобного шаржа сценарист выбрал природную беспечность Мэрилин, естественную, ничем (или почти ничем) не сдерживаемую игру в ней многообразиях сил и импульсов, бурлящих чувств и настроений. Эту природную раскованность, даже безрассудность и высмеяли в фильме Хоукс и Ледерер, превратив веселую и легкую музыкальную комедию, кинооперу-буфф в средство для сведения счетов голливудской аристократии «золотого века» в американском кино с уличной девчонкой, «бастардой», выскочкой, предвестницей неудержимо надвигающихся перемен — ведь она своим поведением, своей аурой, неожиданной и превосходящей всякое понимание популярностью фактически бросила вызов старому истэблишменту Киногорода.