— Вы, Тео? Здравствуйте. Заходите.
Теодор Гейтс — адвокат, защищавший моего отца. Он прошел внутрь, ступая тяжело и медленно. Помню его сверкающий кожаный портфель, массивное обручальное кольцо на пальце. Он сочувственно мне улыбнулся, но я лишь скорчила рожу. Я вообще не могла понять, как он спать-то ночами может, если взялся защищать моего отца после всего, что тот сделал.
— Кофе не желаете?
— С удовольствием, Мона. Большое вам спасибо.
Мама проковыляла на кухню, брякнула о кухонный стол керамическая кружка. Кофейник простоял нетронутым уже трое суток, но она наполнила из него кружку и принялась рассеянно помешивать ложечкой, хотя сливки налить забыла. Потом вручила кофе мистеру Гейтсу. Тот отпил глоточек, чуть кашлянул, поставил кружку на стол и аккуратно отодвинул от себя мизинцем.
— Послушайте, Мона. Есть определенные новости. И я хотел бы сообщить вам их первым.
Она ничего не ответила — просто глядела в окошко над кухонной раковиной, уже затянутое зеленой плесенью.
— Я договорился, что ваш муж признает вину. На очень хороших условиях. Он согласен.
Тут она резко вздернула голову, словно его слова рассекли резиновую ленту, туго натянувшуюся вдоль ее шеи.
— В Луизиане есть смертная казнь, — уточнил он. — Мы не можем рисковать.
— Дети, марш наверх!
Она глянула на нас с Купером — мы так и сидели на ковре в гостиной, а я ковыряла пальцами горелую дыру в месте, куда упала отцовская трубка. Мы послушно поднялись, молча, бочком пересекли кухню и поднялись по лестнице. Оказавшись рядом со спальнями, громко захлопнули двери, после чего на цыпочках подкрались обратно к перилам. Уселись на верхней ступеньке и стали слушать.
— Вы же не думаете, что они могут приговорить его к смерти, — произнесла мама чуть ли не шепотом. — Улик-то почти никаких. Ни орудия убийства, ни тел.
— Улики есть, — возразил он. — Вы и сами знаете. Вы их видели.
Она вздохнула, потом заскрежетал по полу кухонный стул — мама подвинула его ближе к столу и тоже присела.
— И вы думаете, их достаточно для… казни? Мы ведь с вами, Тео, о смертном приговоре говорим. Это дело необратимое. Они должны быть совершенно уверены, без каких-либо поводов для сомнений…
— Мы говорим о шести убитых девочках, Мона. О шести. У вас дома обнаружены фактические улики, а свидетели подтверждают, что в дни, непосредственно предшествующие исчезновению, Дика видели рядом по меньшей мере с каждой второй из них. Но теперь, Мона, еще и разговоры пошли. Вы наверняка их тоже слышали. О том, что Лина была не первой.
— Это все высосано из пальца, — ответила она. — Нет никаких свидетельств в пользу того, что та девочка — тоже его работа.
— У той девочки есть имя, — отрезал мистер Гейтс. — Вы могли бы его и назвать. Тара Кинг.
— Тара Кинг, — прошептала я, прислушиваясь, как оно звучит у меня на губах. Про Тару Кинг я никогда не слышала.
Купер резко вытянул руку и вцепился мне в локоть.
— Хлоя, — прошипел он мое собственное имя, — помолчи.
В кухне повисла тишина — мы с братом уже затаили дыхание, ожидая, что мама сейчас появится внизу лестницы. Но она заговорила снова. Не расслышала, наверное.
— Тара Кинг убежала из дома, — проговорила мама. — Сама сказала родителям, что хочет уйти. Оставила записку, и было это чуть ли не за год до того, как все началось. Не вписывается в картину.
— Мона, это ничего не значит. Она все еще не нашлась, никто о ней ничего не слышал, а у присяжных уже кончается терпение. Рассуждать они не способны, эмоции бьют через край.
Мама замолкла, не желая ничего отвечать. Заглянуть в кухню я не могла, но способна была вообразить всю картину — как она сидит, плотно скрестив руки на груди, а ее взгляд где-то блуждает, забираясь все дальше и дальше. Мы уже начали тогда терять свою маму, и процесс этот все ускорялся.
— Понимаете, все очень нелегко. Когда дело уже превратилось в сенсацию, — пояснил Тео. — Его лицо постоянно в телевизоре. Люди уже все для себя решили, их не переспоришь.
— Поэтому вы хотите, чтобы он сдался.
— Я хочу, чтобы он остался жив. Если признать вину, прокурор не будет требовать смертной казни. Выбора у нас нет.
В доме снова сделалось тихо — так тихо, что я начала беспокоиться, как бы они не услышали нашего дыхания, пусть медленного и затаенного, мы ведь были совсем рядом.
— Если у вас нет чего-то еще, от чего я бы мог отталкиваться, — добавил адвокат. — Чего-то такого, о чем вы мне до сих пор не сказали.
Я еще больше затаила дыхание, изо всех сил вслушиваясь в оглушительную тишину. Бешено колотилось сердце, отдаваясь в голове, в глазах.
— Нет, — наконец обреченно сказала мама. — Больше ничего нет. Вам известно все.
— Что ж, — вздохнул Тео, — я так и думал. И вот еще что, Мона…
Теперь я представила себе, как мама смотрит на него со слезами на глазах. Отказавшись от сопротивления.
— Частью сделки было его согласие показать полиции, где спрятаны тела.
И опять тишина — теперь уже оттого, что никто из нас не мог вымолвить ни слова. Поскольку когда Теодор Гейтс покинул в тот день наш дом, все мгновенно переменилось. Отец уже не считался виновным, он был виновен. И признал это — не только перед присяжными, но и перед нами. И мама постепенно оставила всякие усилия. Ей сделалось все равно. День проходил за днем, а ее глаза все тускнели, превращаясь в две стекляшки. Она перестала покидать дом, потом — спальню, потом — кровать, и нам с Купером никто не мешал сидеть, уткнувшись носами в экран. Отец признал вину, и когда наконец передали репортаж с вынесения приговора, мы смотрели его от начала и до конца.
— Почему вы это сделали, мистер Дэвис? Почему вы убили этих девочек?
Отец глядел себе на колени, не поднимая глаз на судью. В зале было тихо, все затаили дыхание, ожидание тяжко повисло в воздухе. Казалось, он задумался над вопросом, старательно ищет ответ, пережевывая все в собственной голове, словно впервые за все время действительно озадачился этим словом — почему.
— Это все мрак у меня внутри, — ответил он наконец. — Мрак, который пробуждается по ночам.
Я глянула на Купера, надеясь прочитать в его лице какое-то объяснение, но он, словно завороженный, не отрывал взгляда от телевизора. Я тоже вернулась к экрану.
— Какой именно мрак? — уточнил судья.
Отец лишь покачал головой, в уголке его глаза появилась единственная слезинка и скатилась вниз по щеке. Было так тихо, что я, клянусь, расслышала звук, с которым слеза упала на стол.
— Я не знаю, — ответил он тихо. — Не знаю. Но он такой могучий… Я не мог ему противостоять. Я пытался, и довольно долго. Очень долго, очень. Но я больше не мог.
— Вы хотите сказать, что убивать девочек вас заставлял мрак?
— Да. — Он кивнул. Теперь уже все его лицо было в слезах, под носом показались сопли. — Да, это он. Словно тень. Огромная тень, всегда в углу комнаты. Любой комнаты. Я старался держаться подальше, старался оставаться на свету, но больше уже не мог. Он засосал меня и проглотил целиком. Иногда мне кажется, что это был сам дьявол.
В этот миг я осознала, что никогда раньше не видела отца плачущим. За те двенадцать лет, что мы прожили под одной крышей, он и слезинки не уронил в моем присутствии. Наверное, когда родители плачут, положено испытывать боль, места себе не находить. Помню, когда умерла моя тетя, я влетела в родительскую спальню и застала маму плачущей в постели. Когда она подняла голову, на подушке остался отпечаток ее лица — следы от слез, соплей и слюны будто изобразили на ткани комичную рожицу. Сцена была шокирующей, словно не от мира сего — пятна у мамы на коже, покрасневший нос, и то, как она попыталась отвести в сторону прилипшие к щеке мокрые волосы и улыбнуться мне, будто ничего не случилось. Помню, как я ошарашенно застыла у входа, потом медленно попятилась назад и закрыла дверь, не произнеся ни единого слова. Но, увидев в телевизоре плачущего отца — слезы собрались в лужицу над верхней губой, потом потекли вниз, на раскрытую перед ним тетрадь, — я не испытала ничего, кроме отвращения.
Эмоции, решила я, вроде бы натуральные — а вот объяснение показалось мне вынужденным, отрепетированным. Словно он действовал по сценарию, играя роль исповедующегося в грехах серийного убийцы. Он ищет сочувствия, поняла я. Дескать, виноват кто угодно, только не он сам. Жалеет не о том, что совершил, а лишь о том, что попался. А оттого, что он обвинял в своих поступках вымышленное существо — какого-то дьявола, который прятался по углам и заставлял его их душить, — меня всю невыразимой яростью пронзило. Помню, я так сжала кулаки, что ногтями ладони до крови изрезала.
— Трус засранный, — выругалась я. Купер вытаращил на меня глаза, пораженный моими словами, моим гневом.
Больше я своего отца не видела. Последним было лицо в телевизоре, описывающее невидимого монстра, что заставил его задушить девочек и спрятать тела в лесу на задворках нашего обширного участка. Он сдержал обещание показать полицейским, где именно. Помню, как громко хлопнула дверь фургона, но я даже к окну не стала подходить, чтобы взглянуть, как он ведет детективов к деревьям. Какие-то следы им найти удалось — волосы, обрывки одежды, — но тел не было. Видимо, какое-то животное их опередило — аллигатор, или койот, или еще какой-нибудь изголодавшийся болотный хищник. Но я знала, что все это правда, потому что однажды ночью своими глазами видела его — бредущую со стороны деревьев темную фигуру, перемазанную грязью. С лопатой на плече он ковылял к дому, не подозревая, что я вижу его из окна спальни. От самой мысли, что он закопал в ту ночь труп, а потом вернулся домой, чтобы поцеловать меня перед сном, мне захотелось вылезти из собственной кожи и сбежать из дома. Как можно дальше.
…Я вздыхаю, конечности от «Ативана» чуть покалывает. Выключив в тот день телевизор, я решила для себя, что мой отец мертв. Разумеется, на самом деле это не так. Признание вины его спасло. Он отбывает шесть последовательных пожизненных заключений в государственной тюрьме Луизианы без права на помилование. Но для меня он мертв. Мне так лучше. Вот только мне отчего-то все сложней и сложней верить в собственную ложь. Все сложней и сложней забыть. Возможно, дело в свадьбе, в мысли, что он не сможет вести меня за руку под венец. Или в годовщине —