От его спокойствия мне почему-то не по себе. Я ожидала, что он ворвется внутрь, надеясь поскорей со мной разделаться, — точно так же, как я надеялась разделаться с ним. Я хотела, чтобы он торопился, оказался потным, запыхавшимся. Чтобы для него стало неожиданностью, что я уже здесь. Вместо этого он опоздал. И ведет себя так, словно торопиться ему вообще некуда. Ведет себя так, словно это он управляет ситуацией… И тут я понимаю.
Он знает, что я здесь. Знает, что я за ним наблюдаю.
Это его спокойствие, эта беззаботность — лишь демонстрация, на меня и рассчитанная. Он хочет, чтобы я начала нервничать, задергалась. Мысль эта бесит меня даже больше, чем следует.
— Аарон, — кричу я, слишком живо размахивая при этом рукой. Он дергает головой и смотрит в мою сторону. — Я здесь!
— Привет, Хлоя. — Улыбаясь, он подходит к столику и ставит сумку на стул. — Спасибо, что согласились встретиться.
— Доктор Дэвис, — уточняю я. — И это вы меня вынудили.
Аарон ухмыляется:
— Я тут ждал, пока сварят капучино… Вам, к слову, что-нибудь заказать?
— Не нужно. — Я киваю на чашку у себя между ладоней. — У меня уже есть, спасибо.
— Давно вы здесь? Похоже, ваш кофе остыл.
Я смотрю на него, пытаясь сообразить, как это можно было заметить. Наверное, у меня озадаченный вид, поскольку Дженсен, улыбнувшись самую малость, показывает на кромку моей чашки, где уже начинает конденсироваться влага.
— Пар не идет.
— Я здесь всего две минуты, — говорю я.
— Ну да. — Он продолжает разглядывать мой кофе. — Если хотите, я попрошу его для вас подогреть…
— Не нужно. Давайте уже начнем.
Он улыбается, кивает. Потом возвращается к бару, чтобы забрать свою чашку.
Все верно, думаю я, поднося чашку к губам и морщась от комнатной температуры напитка; заставляю себя сделать глоток. Говнюк и есть. Аарон садится на стул напротив меня, достает из сумки блокнот, я ставлю чашку обратно на стол. Украдкой бросаю взгляд на пресс-карту, аккуратно приколотую к рубашке, на ней — крупный логотип «Нью-Йорк таймс».
— Прежде чем вы начали что-либо записывать, хотелось бы кое-что прояснить, — говорю я. — Это не интервью. Это — разговор, в котором я прямо и недвусмысленно требую прекратить преследование моей семьи.
— Не думаю, что два моих телефонных звонка можно квалифицировать как преследование.
— Вы заявились в клинику к моей матери.
— А, вот вы о чем, — говорит журналист, подтягивая рукава повыше. — Я у нее в комнате минуты две пробыл, самое большее — три.
— Надеюсь, успели за это время получить уйму ценной информации. — Я меряю его яростным взглядом. — Она ведь у меня такая болтунья…
Какое-то время Аарон молчит, глядя на меня.
— Если честно, я не представлял себе всей глубины ее… инвалидности. Прошу меня извинить.
Я киваю — хоть маленькая, но победа.
— Но я ведь и не поговорить с ней туда ездил, — продолжает он. — Не за этим. Нет, я надеялся добыть какую-нибудь информацию, но в первую очередь думал привлечь ваше внимание. Я знал, что мой визит заставит вас со мной встретиться.
— Только зачем вы с таким упорством добивались этой встречи? Я вам уже все сказала. С отцом я не разговариваю. Не поддерживаю никаких отношений. Никакой ценной информации от меня не добиться. Если честно, вы без толку тратите время…
— План статьи изменился. Эта сторона вопроса меня уже не интересует.
— Так, — говорю я, не очень понимая, к чему он клонит. — А какая интересует?
— Обри Гравино, — отвечает Дженсен. — А теперь и Лэйси Деклер.
Я чувствую, как в моей грудной клетке все быстрей колотится сердце. Быстро обвожу взглядом внутренность кафе, но там почти никого нет. Понижаю голос до шепота:
— Почему вы решили, будто у меня есть что сказать про этих девочек?
— Потому что их смерти… я не склонен считать, что это простое совпадение. Думаю, они как-то связаны с вашим отцом. И еще думаю, что вы поможете мне обнаружить эту связь.
Я качаю головой, крепко обхватив чашку руками, чтобы они не тряслись.
— Послушайте, все это притянуто за уши. Знаю, вам кажется, что из этого выйдет отличный сюжет — но вы ведь сами должны понимать, с учетом вашей специализации и всего прочего, что такое происходит сплошь и рядом.
Аарон польщенно улыбается.
— Вы постарались про меня разузнать, — говорит он.
— Вы-то про меня все знаете.
— Тоже верно, — соглашается он. — Но послушайте, Хлоя, наблюдается явное сходство. Вы не можете этого отрицать.
Вспоминаю утренний разговор с мамой. Ползучее ощущение дежавю, в котором я сама себе призналась, неуютное чувство, что все это уже было. Но я ведь себя не в первый раз так чувствую, не в первый раз воссоздаю отцовские преступления у себя в голове. Однажды такое уже случалось, но только тогда я ошиблась. Очень и очень сильно.
— Вы правы, сходство есть, — говорю я. — Какой-то ублюдок убил девочку-подростка. Весьма прискорбно, но, как я уже сказала, такое происходит сплошь и рядом.
— Хлоя, двадцатилетняя годовщина уже близко. Похищения и правда случаются постоянно — но не серийные убийства. У того, что они происходят здесь и сейчас, имеется причина. И вам она известна.
— Ого, с каких это пор речь идет о серийных убийствах? Вы в своих выводах слишком далеко заходите. Есть только одно тело. Одно. Лэйси, насколько мы знаем, могла просто убежать из дому.
Аарон смотрит на меня, в его глазах мелькает разочарованная искорка. Теперь его очередь понизить голос.
— Мы с вами прекрасно знаем, что никуда Лэйси не убегала.
Вздохнув, я устремляю взгляд поверх плеча Аарона и сквозь окно, наружу. Усиливается бриз, пряди мха развеваются на ветру. Я вижу, что небо стремительно меняется — из бледно-голубого, словно яйцо малиновки, делается разбухшим и серым; даже находясь внутри, я прекрасно чувствую надвигающуюся грозу. С фотографии с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» на меня смотрит Лэйси; ее глаза нашли меня здесь, за столиком. Я не могу заставить себя встретить ее взгляд.
— И что же, по-вашему, сейчас происходит? — спрашиваю, продолжая смотреть наружу, на деревья вдалеке. — Мой отец в тюрьме. Он — чудовище, с этим я не спорю, но ведь не призрак же во плоти. Он уже никому не способен причинить вред.
— Я знаю. — Аарон кивает. — Само собой, это не он. Но я думаю, это кто-то, желающий им стать.
Я вновь смотрю на него, прикусив губу изнутри.
— Думаю, у нас появился подражатель. И готов биться об заклад, что к концу недели будет новая жертва.
Глава 17
Любой серийный убийца оставляет что-то вроде подписи. Подобно имени в уголке картины или пасхалке, скрытой в сцене фильма, — ведь любой художник хочет обессмертить собственные творения. Чтобы о них помнили годы и годы спустя.
И не всегда эта подпись делается кровью, как любят показывать в кино — вырезанные прямо на теле зашифрованные символы или отчлененные конечности, разбросанные по всему городу. Иногда это нечто очень простое — идеальный порядок на месте преступления или то, в какой позе тело лежит на полу. Одни и те же приемы слежки за жертвой, зафиксированные ни о чем не подозревающими случайными свидетелями, с ритуальной точностью раз за разом повторяющиеся процедуры — пока постепенно не проявляется определенная схема. Которая не слишком-то отличается от методичности, с которой исполняют свои повседневные дела обычные люди, как если бы не существовало иных способов заправлять постель или мыть посуду. Люди, как меня учили, управляются своими привычками, и то, как человек лишает другого жизни, говорит о нем очень и очень многое. Любое убийство так же уникально, как и отпечаток пальца. Вот только после отца не осталось ни тел, на которых он мог оставить отметки, ни мест преступления, чтобы сохранить его автографы, ни даже отпечатков пальцев, которые можно снять и проанализировать. Целый город задавался вопросом: можно ли обнаружить подпись художника, если нет холста?
Ответ: нельзя.
Отдел полиции Бро-Бриджа потратил все лето девяносто девятого года, прочесывая Луизиану в поисках ключа к личности преступника. Вслушивались в каждый шепоток, надеясь, что тот укажет на реального подозреваемого, искали скрытые подписи на несуществующих местах преступления. И, само собой, ничего не нашли. Шесть пропавших девочек — и ни единого свидетеля, который заметил бы подозрительного типа, ошивавшегося рядом с общественным бассейном, либо машину, медленно ползущую по ночным улицам в поисках жертвы. Ответ в конце концов обнаружила я. Двенадцатилетняя девочка, решившая поиграть с маминой косметикой и забравшаяся в глубины родительского шкафа в поисках косынки, чтобы завязать волосы. Вот там-то, взяв в руки деревянную шкатулку, я и увидела то, что никто другой не мог увидеть.
Отец не оставлял улики — он забирал их себе.
— Даже если это спасет чью-то жизнь, Хлоя?
Я разглядывала капающий с шеи шерифа Дули пот. Он же смотрел на меня так пристально, как никто до сих пор не смотрел. На меня и на шкатулку, которую я сжимала в руках.
— Если ты отдашь мне шкатулку, то сможешь спасти жизнь. Подумай об этом. Представь себе, что кто-то мог бы спасти жизнь Лине, но не стал, потому что не хотел неприятностей.
Я опустила взгляд на колени и чуть кивнула. Потом быстро, чтобы не передумать, вытянула руки перед собой.
Шериф охватил мои ладони своими — на них были резиновые перчатки, скользкие, но теплые на ощупь, — потом осторожно забрал у меня шкатулку. Вгляделся в крышку, подцепил ее пальцами и приподнял — кабинет заполнила звякающая мелодия. Чтобы не видеть, что написано у него на лице, я сосредоточилась на балерине, медленно описывающей идеальные круги.
— Там украшения, — сказала я, не отводя глаз от танцующей девочки. В том, как она кружилась в своей выцветшей розовой юбочке, воздев руки над головой, было нечто завораживающее. Она напомнила мне Лину, ее пируэт во время фестиваля.