— Да, — возражает он. — Черт возьми, Хлоя, торг здесь неуместен. Садись сейчас же в машину.
Я смотрю на него, пораженная внезапной вспышкой гнева. На его побагровевшее лицо, выпученные глаза. Потом, столь же неожиданно, выражение лица Патрика меняется на привычное.
— Прости, — говорит он, переводит дыхание и тянется ко мне. Касается моей руки, я отдергиваюсь. — Хлоя, прости меня. Но, пожалуйста, не нужно меня отталкивать. Я хочу тебе помочь.
Я продолжаю смотреть на него, на его изменившееся за какие-то секунды лицо. На брови, сдвинутые вместе заботой, на глубокие блестящие складки на лбу. И роняю руки в знак того, что сдаюсь. Я не хочу, чтобы Патрик там оказался. Не хочу видеть его в одной комнате с мамой — беззащитной, умирающей, — но сил спорить у меня нет. И времени тоже.
— Хорошо, — говорю я, — но ехать тебе придется быстро.
Машину Купера я узнаю, как только мы въезжаем на парковку; Патрик еще даже передачу выключить не успел, а я уже выскакиваю из машины и несусь сквозь автоматические двери. За спиной слышу, как скрипят по полу кроссовки Патрика; он пытается меня догнать, но я его не дожидаюсь. Сразу сворачиваю в коридор направо, бегу мимо потрескавшихся дверей, за которыми слышится негромкое бормотание телевизоров, радио и разговаривающих сами с собой пациентов. Первый, кого я вижу, оказавшись в комнате мамы, — сидящий у кровати брат.
— Куп! — Я подбегаю к нему и, осев на кровать, позволяю заключить себя в объятия. — Как она?
Смотрю на маму. Глаза ее закрыты; худенькое тело кажется еще тоньше, словно она потеряла за неделю с десяток фунтов. Запястья будто вот-вот переломятся, щеки — две впадины, затянутые белой, как салфетка, кожей.
— Вы, надо полагать, Хлоя?
Голос звучит из угла комнаты, и я подскакиваю на месте. Врача в белом халате я не заметила; он стоит, уперев в бедро медицинскую карту.
— Меня зовут доктор Гленн, я — один из дежурных врачей в «Риверсайде». С Купером я сегодня утром разговаривал по телефону, но с вами мы, кажется, еще не знакомы.
— Нет, — соглашаюсь я, даже не пытаясь встать. Оборачиваюсь на маму, смотрю, как легонько поднимается и опускается ее грудь. — Когда это случилось?
— Все началось около недели назад.
— Недели? И мы только сейчас об этом узнаем?
Нас отвлекает раздавшийся из коридора шум: это Патрик, он задел плечом косяк. По лбу у него бежит струйка пота, он утирает ее тыльной стороной ладони.
— А этот что здесь делает? — Купер пытается встать, но я кладу руку ему на бедро.
— Пускай. Не сейчас.
— В принципе мы неплохо подготовлены, чтобы справляться с подобными ситуациями; как вы и сами понимаете, в случае пожилых пациентов они не редкость, — продолжает врач, его глаза бегают между нами и Патриком. — Но если это будет продолжаться и дальше, нам придется перевезти ее в больницу Батон-Ружа.
— А в чем причина, как вы полагаете?
— Физически она вполне здорова. Никакой болезни, способной вызвать отвращение к пище, мы не наблюдаем. Иными словами, ответ нам неизвестен — и за все годы, что она провела у нас, ничего подобного не случалось.
Я снова смотрю на маму, на дряблую кожу ее шеи, на торчащие, подобно барабанным палочкам, ключицы.
— Можно подумать, что она попросту проснулась однажды утром и решила, что ей пора.
Я смотрю на Купера в надежде на какой-то ответ. Всю мою жизнь мне каким-то образом удавалось найти то, что я ищу, в выражении его лица. В том, как его губа неприметно дергается, когда он пытается скрыть улыбку, в том, как на щеке появляется ямочка, если он прикусил ее изнутри и задумался. Насколько я помню, мой ищущий взгляд лишь однажды встретился с совершенно отсутствующим выражением его лица; один-единственный раз, когда я обернулась к Куперу и с ужасом тонущего поняла, что помочь не может даже он — и никто не может. Мы сидели в гостиной на полу, ноги крендельком. В глазах у нас отражалось сияние телеэкрана, а мы слушали, как отец рассказывает про мрак, кандалы у него на ногах позвякивают, а на тетради перед ним — пятно от беглой слезинки.
Теперь я вновь это вижу. Глаза Купера не встречаются с моими, он смотрит прямо перед собой. Вгрызается взглядом во взгляд Патрика; оба напряглись, словно деревяшки.
— Конечно, спросить у вашей матери мы не можем, — продолжает доктор Гленн, совершенно не чувствуя повисшее в воздухе напряжение. — Но надеемся, что, раз уж вы здесь, может, вам что-то удастся…
— Разумеется, — говорю я, отлепляю глаза от Купера и снова смотрю вниз, на маму. Беру ее за руку, кладу ладонь на свою. Сперва — ничего, однако потом я ощущаю легкое постукивание; ее пальцы, касающиеся чувствительной кожи у меня на запястье, чуть шевелятся. Я смотрю на них, пытаясь проследить мельчайшие движения. Глаза мамы по-прежнему закрыты, но пальцы — они шевелятся.
Перевожу взгляд на Купера, на Патрика, на доктора Гленна. Похоже, никто из них ничего не замечает.
— Могу я ненадолго побыть с ней наедине? — спрашиваю я, чувствуя, как усилившийся пульс отдается в шее. Мои ладони делаются скользкими от пота, но я не хочу выпускать мамину руку. — Пожалуйста.
Доктор Гленн кивает, молча шагает мимо кровати и выходит из комнаты.
— И вы тоже, — говорю я, переводя взгляд с Патрика на Купера. — Оба.
— Хлоя… — начинает Купер.
Я трясу головой:
— Пожалуйста. Всего на пару минут. Я хочу… ну, попробовать на всякий случай.
— Конечно. — Он чуть кивает, накрывает мою руку своей и чуть сжимает ее. — Как скажешь.
Потом встает, протискивается мимо Патрика и, не говоря ни слова, выходит в коридор.
Я остаюсь с мамой одна, и в памяти одна за другой всплывают подробности нашей последней встречи. Как я рассказывала ей о пропавших девочках, о сходстве с прошлым. О дежавю. Если доктор Гленн не ошибается со временем, примерно тогда она и перестала есть.
«Вообще, не знаю, из-за чего я так беспокоюсь, — сказала я тогда. — Отец в тюрьме. И никакого отношения к этому не имеет».
Движения ее пальцев, такие лихорадочные, перед тем, как я выбежала из комнаты, прервав визит. Я никогда не говорила ни Куперу, ни Патрику — никому о том, как, по моему мнению, мама может общаться — легкие шевеления пальцами, постукивание означает «да, я тебя слышу», — поскольку, если честно, и сама в это толком не верила. Но, может статься, и напрасно…
— Мама, — шепчу я, с испугом и в то же время глупо себя чувствуя, — ты меня слышишь?
Тук.
Я смотрю на ее пальцы. Они шевельнулись, я уверена.
— Это все из-за нашего с тобой разговора в последний раз?
Тук. Тук.
Я выдыхаю, перевожу глаза от ее ладони на все еще открытую дверь.
— Ты что-то знаешь про убитых девочек?
Тук, тук, тук. Тук, тук.
Оторвав взгляд от коридора, я снова смотрю на свою руку, на то, как пальцы мамы у меня на ладони лихорадочно дергаются. Это не может быть совпадением, оно просто обязано что-то означать. Потом я поднимаю взгляд выше, к маминому лицу, — и все мое тело отдергивается назад. Выброс страха и адреналина заставляет меня вырвать у нее свою ладонь, чтобы в изумлении прикрыть ею собственный рот.
Глаза мамы открыты, она смотрит прямо на меня.
Глава 30
Мы с Патриком снова в машине. Оба молчим; слышен лишь негромкий шелест ветра — он врывается внутрь через открытые окна. Мне сейчас так нужен свежий воздух… Я никак не перестану думать о маме, о только что состоявшемся у нее в комнате разговоре.
— …Может, по буквам получится? — сумела выговорить я, глядя в ее широко открытые, мокрые глаза. На ресницах, словно капли росы на траве, подрагивали слезинки. Я снова взглянула на ее шевелящиеся у меня на ладони пальцы. — Обожди минуточку.
Пройдя обратно вдоль коридора, я высунула голову в вестибюль. Патрик и Купер молча сидели там одеревенелыми спинами ко мне, между ними оставалось несколько свободных стульев. Я тихонько пересекла вестибюль и направилась к общему холлу, где принялась копаться на столе, заваленном старыми, пахнущими молью книгами с коричневыми пятнами на страницах. Отодвинула в сторону стопку дисков с фильмами — пожертвований, которые никто уже не хотел смотреть, — и добралась наконец до настольных игр. Потом поспешила обратно в комнату к маме, где вытащила из кармана небольшой бархатный мешочек. Фишки с буквами для игры в «Скрэббл».
— Ну, хорошо, — сказала я и, ощущая себя немного глупо, высыпала фишки на одеяло и принялась их переворачивать, пока не набрала полный алфавит буквами кверху. Мне совершенно не верилось, что из этого что-то выйдет, но попробовать стоило. — Я буду показывать на буквы. Начнем с простого. «Д» означает «да», «Н» — «нет». Когда я покажу на нужную букву, постучи пальцем.
Я окинула взглядом ряд букв на маминой кровати. Перспектива впервые за двадцать лет по-настоящему с ней поговорить одновременно возбуждала меня и пугала. Потом я набрала в грудь побольше воздуха — и разговор начался.
— Ты понимаешь, как все должно работать?
Я указала пальцем на «Н» — никакой реакции. Потом на «Д».
Тук.
Я вздохнула, сердце заколотилось быстрей. Все эти годы мама была в сознании. Она все понимала. Слышала, что я говорю. Просто мне было не до того, чтобы дать ей возможность ответить.
— Ты что-то знаешь про убитых девочек?
«Н» — ничего, «Д» — тук.
— Эти убийства как-то связаны с Бро-Бриджем?
«Н» — ничего, «Д» — тук.
Я остановилась и задумалась над следующим вопросом. Времени, как я понимала, у нас было немного — скоро сюда вернется Купер, или Патрик, или доктор Гленн, а мне не хотелось, чтобы меня застали за этим занятием. Посмотрев на фишки еще раз, я задала последний вопрос:
— Как мне это доказать?
Я начала с буквы «А», показав пальцем на фишку в левом верхнем углу. Ничего. Я перешла к «Б» и дальше по алфавиту. Наконец, когда я добралась до «П», ее пальцы шевельнулись.
— «П»?
Тук.