Я снова вспоминаю беседу с Тайлером у воды, когда мы говорили о Лине. Как она была ко мне добра, как обо мне заботилась.
Это и называется — друг, сказал он тогда, кивнув. С пониманием. Причем, на мой взгляд, лучшего свойства.
— Ты нашел его, — говорю я. — Обратился к нему. Привез сюда.
Купер смотрит на меня; его рот открыт, словно шкафчик с разболтавшейся петлей. Я вижу, что слова застряли у него в глотке подобно куску хлеба, и понимаю, что не ошиблась. Потому что Куперу всегда есть что сказать. У него всегда находятся слова, подходящие слова.
Ты ведь моя сестренка, Хлоя. Хочу, чтобы у тебя все было замечательно.
— Хлоя, — шепчет он, тараща на меня глаза. Теперь я замечаю все — как пульсирует жилка у него на шее, как он потирает блестящие от пота пальцы. — Что за херню ты несешь? Зачем бы мне это делать?
Я представляю себе Патрика сегодня утром в гостиной, пальцы опутаны цепочкой. Неуверенность в его голосе, когда он начал мне все рассказывать, печальный взгляд, будто он вынужден подвергнуть меня эвтаназии — поскольку в каком-то смысле так оно и было. Гуманное убийство — прямо здесь, в собственной гостиной. Убей ее, но нежно.
— …Когда ты в первый раз рассказывала мне про своего отца, — сказал тогда Патрик, — про Бро-Бридж, про все, что он сделал, я это уже знал. Во всяком случае думал, что знаю. Но многое из рассказанного тобой сильно меня удивило.
Я вспоминаю тот вечер, в самом начале наших отношений. Пальцы Патрика гладят мои волосы. А я рассказываю ему все — про отца, про Лину, про то, как он глядел на нее в тот день на фестивале, глубоко засунув руки в карманы. Про скользящую через темный двор фигуру, про шкатулку в шкафу, про танцующую балерину и мелодию, которая продолжает играть у меня в голове, не давая уснуть по ночам.
— Мне это показалось странным. Всю свою жизнь я считал, что знаю, кто такой твой отец. Исчадие зла. Убийца маленьких девочек. — Я представляю себе Патрика в его собственной спальне, подростка с газетной вырезкой в руках, пытающегося все себе вообразить. Газеты расписали нас тогда в черно-белых тонах. Мама, позволившая злу свершиться. Купер, золотой мальчик. Я, маленькая девочка, постоянное напоминание. И отец, воплощенный дьявол. Одномерный и падший. — Но, слушая твой рассказ о нем, я начал сомневаться. Не все укладывалось в картину.
Потому что Патрику, ему одному, я могла рассказать, что не все было так плохо. Могла говорить и о добрых воспоминаниях. О том, как отец устилал лестницу полотенцами и спускал нас по ней в корзине для белья, поскольку нам никогда не доводилось покататься на санках. Как он выглядел по-настоящему напуганным, когда на нас обрушились новости — я на кухне, верчу в пальцах мятно-зеленое покрывало, и красная полоса вдоль экрана. ПРОПАЛА ДЕВОЧКА ИЗ БРО-БРИДЖА. Как он крепко меня тогда обнял, как ждал каждый день на крыльце, как проверял по вечерам, что я заперла окно.
— Если это он все совершил, если он убил девочек, от кого он тебя-то пытался защитить? — спросил меня Патрик. — Чего ему было опасаться?
У меня тогда защипало глаза. Ответа на этот вопрос у меня не было. На вопрос, который я сама себе задавала всю жизнь. Как раз в этих воспоминаниях я и сама пыталась разобраться — в воспоминаниях об отце, противоречивших образу того чудовища, которым он потом оказался. Как он вручную мыл посуду, как снял с моего детского велосипеда боковые колеса, как брал с собой на рыбалку. Помню, я расплакалась, поймав свою первую рыбу; она хватала воздух растопыренными губами, а отец зажал ей пальцами жабры, потому что мне показалось, что у нее идет кровь. Вообще-то, ее предполагалось съесть, но я так расстроилась, что отец бросил ее обратно в воду. Чтобы она жила и дальше.
— А когда ты мне рассказала про арест — как он не пытался бежать, не отбивался… — продолжил Патрик, придвинувшись поближе. Словно надеялся, что я наконец пойму. Наконец соображу. Что ему не придется произносить самому. Что убийство окажется самоубийством, что на спусковой крючок нажмет не он своим языком, а я сама, собственным сознанием. — Как прошептал всего лишь три слова.
Отец, уже в наручниках, собирается с силами для прощания. Смотрит сперва на меня, потом на Купера. Уставился на брата, словно, кроме него, в комнате никого и нет. И вот тут меня стукнуло по-настоящему, предательски, ниже пояса. Отец к нему обращался, не ко мне. Он говорил с Купером.
Говорил с ним, просил его, умолял.
Чтоб без глупостей.
— …Это ты убил тех девочек в Бро-Бридже, — произношу я, глядя на брата. Слова, которые уже какое-то время вертела на языке, пытаясь понять, каковы они на вкус. — Ты убил Лину.
Купер молчит, его глаза начинают стекленеть. Он опускает взгляд на бокал — на донышке еще осталось немного вина; он подносит его к губам и допивает.
— Патрик это понял. — Я заставляю себя продолжать. — Теперь все встало на свои места. Понятно, откуда эта враждебность между вами. Патрик знал, что папа не убивал этих девочек. Ты их убил. Патрик знал это, но доказать не мог.
Я вспоминаю вечеринку, когда Патрик обвил рукой мою талию и притянул поближе к себе — и подальше от Купера. Как я ошибалась насчет него! Он не пытался мной управлять, он хотел меня защитить — от Купера и от правды. Я даже вообразить не могу, как ему приходилось балансировать свои слова и чувства — чтобы, находясь от брата на расстоянии вытянутой руки, ничего при этом не выдать.
— И ты это тоже знал, — продолжаю я. — Знал, что Патрик тебя раскусил. И поэтому пытался настроить меня против него.
Купер, у меня на крыльце, произносит слова, которые с того самого дня подобно раку разъедали мой мозг. Ты его не знаешь, Хлоя. Цепочка в глубине нашего шкафа. Купер спрятал ее там в день вечеринки. Он приехал раньше всех, открыл дверь собственным ключом и тихо пристроил в том самом месте, где она нанесет самый сильный удар, после чего выбрался наружу, чтобы укрыться в тени. В конце концов, я ведь через это уже проходила. В университете, с Итаном, когда тоже заподозрила самое худшее. Купер знал, что если выкопать правильные воспоминания и посадить их в благодатную почву, они там разрастутся, выйдут из-под контроля, словно сорняки. И все собой поглотят.
Я думаю о Тайлере Прайсе, похитившем Обри, Лэйси и Райли, с точностью воссоздав преступления Купера, поскольку тот разъяснил ему, что именно делать. Думаю о том, какой нужно быть надломленной личностью, чтобы кто-то другой уговорил тебя убивать. Надо полагать, то же самое происходит, когда пострадавшие в прошлом женщины пишут уголовникам в тюрьмы с брачными предложениями или совершенно обычные на вид девушки подпадают под влияние извергов. Одно и то же: одинокие души ищут общества, хоть какого-нибудь. Никто, сказал он про себя, и глаза его были как выпитые стаканы — пустые, влажные и хрупкие. И сама я точно так же раз за разом оказывалась в постели с чужими мне людьми, в страхе за собственную жизнь и одновременно готовая рискнуть. Ты не сумасшедшая, сказал Тайлер, гладя мои волосы. Потому что опасность — она все усиливает. Сердцебиение, эмоции, осязание. Все это вместе — твое желание ощущать жизнь, поскольку в присутствии опасности невозможно не чувствовать себя живой; мир вокруг словно обволакивает темная дымка, самим своим существованием доказывающая — ты здесь, ты еще дышишь.
Но все это может кончиться в одно мгновение.
Теперь я вижу все очень ясно. Как брат снова вовлекает Тайлера — одинокого, потерянного — под собственное влияние, поскольку делал это и раньше. Он меня заставил. В нем всегда было что-то такое. В Купере. Притягивающая людей аура, очарование, от которого очень трудно избавиться. Все равно что железу бороться с притяжением магнита — мягким, естественным. Какое-то время сопротивляться, подрагивая под нарастающим давлением, еще удается. Но рано или поздно все равно сдаешься — так мой гнев всякий раз таял, когда он заключал меня в столь знакомые объятия. Так в школе вокруг него постоянно роились поклонники, готовые рассыпаться по сторонам, повинуясь небрежному взмаху руки, если делались не нужны — словно не люди, а надоедливые насекомые. Расходный материал. Существующий ради его удовольствия, и ничего другого.
— Ты пытался подставить Патрика, — говорю я наконец, и слова мои оседают, словно зола после пожара, покрывая все в комнате слоем пепла. — Потому что он тебя насквозь видел. Все про тебя понял. Тебе нужно было от него избавиться.
Купер смотрит на меня, закусив изнутри собственную щеку. Я вижу, как внутри его глаз вращаются шестеренки, как он пытается все рассчитать — что можно сказать, что нельзя. Наконец решается.
— Не знаю, Хлоя, что тебе ответить. — Голос его — густой сироп, язык будто покрыт наждаком. — У меня внутри мрак. Мрак, который пробуждается по ночам.
Я слышала эти слова из уст отца. Который выдавливал их из себя почти автоматически, сидя в зале суда с кандалами на ногах, и на тетрадь перед ним упала единственная слезинка.
— Он очень могучий. Я не могу ему противостоять.
Купер, вжавшийся носом в экран, словно все остальное в комнате попросту испарилось, превратившись в бурлящий вокруг него вихрь. Смотрит, как отец повторяет слова, которые, вероятно, сам Купер и сказал ему, когда попался.
— Словно огромная тень, всегда в углу комнаты, — говорит он. — Засосал меня и проглотил целиком.
Я борюсь с тошнотой, а откуда-то изнутри моего живота уже всплывает заключительная фраза. Забившая в гроб отца последний гвоздь. Произнесенная на остатках дыхания риторическая фигура, уничтожившая его в моих глазах. Фраза, разгневавшая меня до мозга костей — попытка отца свалить вину на выдуманное существо. Слезы — не от раскаяния, а оттого, что попался. Теперь я знаю, что все было не так. Совершенно не так.
Я открываю рот и выпускаю слова наружу.
— Иногда мне кажется, что это сам дьявол.