Она изобретала новые слова. Они скатывались у нее с языка золотыми монетами. Слова, которые должны были существовать. Такие как «кружноватый», «сарказмичный», «глетчеровать».
– Глетчеровать? – переспросил я.
– Заключать врагов в ледник, – пояснила она.
Мне только и оставалось, что кивнуть. Конечно же.
И еще когда я получил результаты экзаменов. Она погладила меня по голове.
– Мой умный мальчик. Мой матемагик.
Сестра только головой качала. Хорошая девочка. Здравомыслящая.
В номере я взялся за телефон. Набрал цифры номера – все, кроме последней. Палец завис над кнопкой.
«Поздно, – сказал я себе. – Мэри, наверное, уже легла. И что ей говорить? Разве она поверит, после того что было в Инди?»
Я так и слышал ее вопросы – с каждым словом все тревожнее. «Как так – здание загорелось? Эрик, что ты натворил?»
Что я натворил?
Я поискал ответ на этот вопрос. И отложил телефон.
Папка затерялась среди бумаг и конвертов, которые привез мне Джереми. Он, может, даже ее не заметил – просто прихватил с остальной почтой.
Тонкая папка. Бежевый картон. Я узнал небрежный почерк на крышке. «Инфа, которую ты просил по Брайтону».
Это от Забивалы. Я совсем забыл. Неужели всего несколько дней прошло, как я попросил его поискать, что сумеет?
Внутри вместе с несколькими страницами фотокопий лежала записка.
«Эрик.
Найти удалось немного, но я позвонил людям, которые мне кое-чем обязаны, и вот все, что нарыл.
Вкратце: Брайтон – призрак. Ни даты рождения, ни старых адресов. Имя появляется в базах только в девяносто втором и только в связи с учредительными документами. Консультационная компания под названием «Инграм». Купля-продажа, инвестиции – все как он говорил. Но фонды солиднее, чем ожидаешь. Ничего особенно интересного, кроме одного обстоятельства, а до него докопаться было не просто. Они контролируют премию «Дискавери». Слышал о такой? Извини, больше найти не сумел».
Да уж, я о такой слышал! «Инграм» в числе нескольких других групп предлагал денежные премии ученым, нашедшим ответы на застарелые проблемы в математике и естественных науках. Как «Икс-прайз» в аэронавтике и «Миллениум» в математике: премии, смысл которых – мотивировать к поиску нового.
Я перевернул страницу и нашел на следующей список правил и требований. Сто тысяч долларов предлагалось за широкий ассортимент научных тем. В основном по физике и программированию. За последние семь лет премию получили трое. На следующем листке были их имена. Ниже шел список тем, интересующих фонд. По спине у меня поползли мурашки.
Как-то, вернувшись после плавания с отцом, я застал мать в столовой, за письмом. Она так говорила, в единственном числе – «мое письмо», хотя записки становились все длиннее, и темы их менялись.
– Китов не видели?
– Нет, – сказал я, – мы наблюдали за берегом.
Она кивнула и продолжала писать – в тот раз на тему липидного обмена.
Замеры береговой линии – нерешаемая картографическая задача. Бухты, выступы, всяческие несообразности. Но меру неровности можно оценить – оценить конкретную степень непостоянства. То же и с моей матерью. Волнистая линия. Понимать ее можно было только приближенно. Звали ее Джиллиан, но это имя всегда казалось не совсем подходящим. Думая о матери, я все больше и больше принимал имя Джулия. Так Джулия и приросла. Об этом своем обозначении она даже не знала.
Мать не расстроилась, когда я не захотел вслед за ней заниматься иммунологией.
– Это замкнутая область, – сказала она однажды, как будто объяснила. И добавила: – Кроме того, физика – тоже естественная наука, верно?
– Ты о чем?
Мне тогда было двенадцать, и я уже ушел с головой в физику и числа. Повернулся спиной к ее безумию.
– Один был Дарвин, другой – Эйнштейн. Но по сути всё это просто религия.
– Это противоположность религии, – ответил я немножко резковато.
Она покачала головой.
– Мотив тот же самый. Потребность понять. – Ее взгляд ничего не выдавал. – Единственный вопрос – насколько тебе необходимо понимать.
Я взялся за телефон. Насколько мне необходимо понять?
Я набрал номер Забивалы. Два гудка.
– Алло?
– Я получил твою сводку, – сказал я. – Где ты взял список тем?
Телефон помолчал и взорвался словами:
– Боже мой, Эрик, ты здоров? Я слышал, что случилось, я звонил и оставлял сообщения, и я…
– Темы, – нажал я.
– А… – Он завис, сбившись с мысли. – Темы исследований? Ты, значит, получил папку. Их собрал один университетский знакомый. Но ты-то как? Мне рассказали про пожар.
– Это все открытые сведения?
– Да, все открыто, если знаешь, где копать.
– Там не проставлено дат.
– Насчет дат я не уверен. Почему ты спрашиваешь?
Я просмотрел бумаги. Тема, которая меня интересовала, значилась в середине списка.
– На сколько лет назад ты забрался?
– На семь.
– И до сего дня?
– Да, наверное. Не уверен. Слушай, о чем это все?
– В списке есть очень любопытный термин.
– Чем любопытный?
– «Ветвящиеся преобразования». Неважно, что это значит, – это такая математическая функция.
– Не уследил за твоей мыслью.
– Это мой термин, – объяснил я. – Я его ввел – вскоре после колледжа. Не столь уж многие ими занимались.
Телефон помолчал.
– И этот термин в списке тем, предложенных на премию?
– Вот-вот.
– Когда ты над ней работал?
– С прежним моим сотрудником. Еще до Хансена.
– Так это было… – Он сбился.
– Порядочно до того, как мы познакомились с Брайтоном, – подсказал я.
Еще несколько секунд молчания.
– С чего бы они заинтересовались этой работой?
– Хороший вопрос.
До Эйнштейна был Гастон Жюлиа.
Словарь определяет математическую функцию как разновидность системы. На самом деле функции – это преобразования: они – «если/то» вычислителя.
Я повесил трубку и положил телефон на стол. Тишина в номере была абсолютной. Я подошел к зеркалу.
Когда мать впервые рассказала мне, что такое рибосомы, я сразу узнал принцип. С одной стороны входит нуклеотидная последовательность, с другой выходит цепочка полипептидов – простое и упорядоченное преобразование данных. Математическая функция как она есть.
Под конец Первой мировой французский математик Гастон Жюлиа впервые описал поведение комплексных чисел при множественной итерации функции f. Подставляя любое z в функцию f, получаем результат. Затем применяем функцию f к этому результату и получаем вторичный результат, и так далее и так далее, до бесконечности. Так рибосомы поедают собственный продукт в замкнутом бесконечном цикле.
Трехмерный график преобразований Жюлиа выглядит красивой сложной структурой. Множества Жюлиа. Фракталы Мандельброта. Патологические кривые. И еще более удивительные штуки. Их даже математики называют чудовищами.
Мысли тоже бывают чудовищами.
– Я не вернусь, – сказал я темноте комнаты.
Я смотрел в зеркало и старался поверить себе.
26
Самолет в Индиану вылетал в восемь утра. Ожидая посадки, я запихнул в себя никудышный аэропортный завтрак. После посадки взял напрокат машину и к полудню был на шоссе.
Я обнаружил, что городские пробки – сито, через которые одни машины просачиваются, а другие застревают. Я не приспособился к местной решетке и двигался медленно.
Думал я о вентильных матрицах Сатвика – о том, как эволюция определяет самую эффективную схему. Вот бы городским планировщикам моделировать дороги тем же способом.
Свернув с шоссе, я повилял среди старых жилых кварталов. Одна из старейших частей города.
Дома здесь были низкими и тяжеловесными, как коренастые низкорослые борцы. Выглядели они практически несокрушимыми – ряд за рядом приземистых зданий из камня и кирпича. Изгороди теснили улицу. Люди здесь были однотонными – верная примета какого-то фактора, противостоящего диффузии.
Дальше застройка резко изменилась, словно я пересек прочерченную на песке линию. Пошли торговые центры, аптеки, заправки, отели. Для таких кварталов должно бы существовать особое слово. Особое определение, известное только распоряжающимся подобной застройкой чиновникам. Дальше новое преобразование – финальная фаза изменений. Большие дома-коробки, открытые пространства. Высотки. Маленькие, опрятные офисные строения, расположенные на пристойном расстоянии от дороги, в окружении стоянок. Я в последний раз сверился с GPS на телефоне и на указателе повернул налево.
Почти ровно в два часа пополудни я поставил машину на стоянку и выключил мотор.
Прибыл.
Этот офисный комплекс был ниже и протяженнее многих. Больше он ничем не выделялся. Типичное коммерческое здание, способное вместить с десяток компаний. Окна с золотистой тонировкой, много бетона. Роскошь открытых участков. Солончаковый блеск асфальтовых заплат – сложности парковки. Народу с побережья этого не понять. На Среднем Западе парковку рядом с другой машиной могут счесть грубостью. Все равно что сесть рядом с единственным посетителем в утренней столовой.
Но здесь даже по меркам Среднего Запада было необычайно голо. Дюжина машин занимала пространство размером со школьный стадион. Ближе к выезду я заметил на одном из зарезервированных участков «BMW». Зеленый. Любимый цвет Стюарта, как мне помнилось, хотя в последний раз я видел его в машине подешевле – за счет размера.
Я глянул на себя в зеркало заднего вида, вспомнил его письмо – то, что выбросил. «Надо поговорить».
Я вылез из машины и вошел в здание.
Стюарт поначалу не мечтал о собственной компании. Для него главным всегда была техника. Создание лучших мышеловок. Обсчет полигонов. А компания – просто способ добыть на все это денег. Техником он был хорошим, но к корпорациям сердце у него не лежало. Во всяком случае в те времена. Никогда его не вдохновляло правление империей. Я оглядел приземистое здание в гуще корпоративных дебрей и подумал, не то ли он получил, чего желал на самом деле.