– Нет.
Он покачал головой.
– Во всяком случае, это будет непросто. Цивилизации уже случалось терять познанное, но не безболезненно. Думаю, все решила публикация вашей статьи. Мир вращается вокруг своей оси, но есть и другие оси, не видимые вам. Уже сейчас в каких-то лабораториях устанавливают аппаратуру, подают заявки на гранты. Уже сейчас кое-кто знает. Машина пришла в движение. Стоит мне закрыть глаза, я слышу, как движутся рычаги. Они не остановятся: все увидят то, что видели вы, и что тогда?
– О чем вы?
– Что тогда будет с теми, кто отличается? Вы должны были об этом подумать. – Он развернулся ко мне лицом. – Роббинс назвал это душой, так же назовут и другие, но, как ни называй, факт остается фактом: ваш опыт провел границу. Открыл парадокс скальпелю вивисектора.
– Какой парадокс?
Он озадаченно склонил голову.
– Парадокс свободы воли. Вы что, в самом деле не понимаете?
Я не понимал. Лицо Брайтона бледно светилось в полутьме. Он был очень серьезен.
– Каких проверок потребуют люди? Для политиков? Для судей? Для будущих супругов? Процесс уже пошел – его запустило открытие Роббинса. Вопрос задают в церквях и перед зеркалом. И куда он нас заведет? Те люди, которые не люди… что с ними будет? Можно ли им доверять? Или их место в трудовых лагерях? Они законная добыча геноцида?
– Вы сумасшедший.
– Это крайности, признаю, но подумайте: что в истории человечества наводит на мысль, будто оно сторонится крайностей? Люди убивают из-за расхождений в вере, культуре, расе. Что отличает одно племя от другого? Так уж велики различия? Любой повод подойдет, чтобы расчеловечить противника и найти оправдание любым своим действиям. Будут гореть селения – если не здесь, так где-то еще. Если не в этом году, так в будущем. Воскресят древнюю историю, вроде салемского суда над ведьмами, когда к спине невинных привязывали камни, чтобы проверить, всплывут ли утопленные. Такова наша природа. Вы хоть задумывались, чему положили начало, Эрик? Вы разбили мир. Вы разбили иллюзию.
По загривку у меня поднимался холод.
– Кто вы такой?
– А, теперь вы задаете вопросы. Я тот, кто прожил достаточно долго, чтобы набраться ума.
– А они кто? – спросил я. – Те, о ком вы говорите. Те, кто не обрушивает волну. Кто они?
– У них есть имя. Вы его еще не угадали, Эрик?
– Какое имя?
Он опять отвернулся от меня, уставился на город.
– Они рождаются, они живут, они умирают. – Он повернулся ко мне. – Мы зовем их обреченными.
Брайтон увел меня обратно в дом. Шел он неспешно, держась рядом со мной. После темноты снаружи освещение казалось ярким. Мы миновали библиотеку, где Сатвик сидел в кресле с высокой спинкой, а двое охранников стояли у открытой двери. Сатвик, уловив движение, поднял глаза. На мгновение наши взгляды встретились, потом я прошел дальше. Трудно было что-то понять за эту долю секунды, но мне в его глазах почудился страх. Страх за себя. А может, за меня. Сложно сказать.
Из дальнего конца коридора, пройдя несколько дверей, мы попали в большую, тускло освещенную комнату.
– Играете? – спросил Брайтон.
В других пентхаусах такое могло бы называться комнатой отдыха. В ней был бы большой телевизор, полный бар, несколько кушеток и сидений. В брайтоновской версии роскоши наличествовали четыре бильярдных стола. Окна притемнили черной бумагой. Сами столы были шедеврами искусства. Лиги мягкого зеленого сукна. Тонкая резьба по дереву. На стене висела коллекция киев. Там же обнаружился, наконец, и бар с напитками, размещенный со вкусом, в дальнем конце. Обещанный Брайтоном бурбон и другие виды спиртного. Стеклянные бутылки на стеклянных полках отражались в зеркальной полосе.
На первом от двери бильярдном столе лежал странный предмет. Я присмотрелся, силясь разобраться. Что-то похожее на опрокинутый динамик с белой тарелкой громкоговорителя. Одновременно я заметил на втором столе пятна. Да, лиги тонкого зеленого сукна, только местами оно потемнело. Я бы рад был придумать этим пятнам невинное происхождение, но в голову лезло иное. Крупные засохшие лужи. Большое круглое пятно на дальнем конце стола. Два пятна поменьше по центру. И еще у боковой лузы. Как будто на столе лежал человек, истекающий кровью из дюжины ран.
Брайтон поймал мой остановившийся взгляд. Обойдя стол с пятнами, он остановился у другого, с аппаратиком.
Он дал знак оставшемуся у двери телохранителю, и над первым столом, щелкнув, включился свет, так что теперь я мог хорошо рассмотреть устройство. И увидел, что это, собственно, не динамик – что-то другое. Черная коробочка с тумблерами и сетчатой верхней стенкой. По столу раскатилось несколько шаров. Над коробочкой в металлическом зажиме торчала белая тарелка – диск из твердого белого пластика. Из лежащего рядом двухфутового мешочка с черным песком просыпались, губя покрытие, песчинки.
– У каждого великого открытия свои мученики, – заговорил Брайтон. – За откровение всегда приходится платить. – Он подобрал со стола шар-биток. – Вернер фон Браун создал ракеты V-2. Они убили десятки тысяч людей во Второй мировой, но от них прямой путь к «Меркурию» NASA. – Подержав белый биток, он вернул его на стол, назвал: «Луна» – и покатил. Биток отскочил от бортика и, прежде чем остановиться, задел шестой шар. – До фон Брауна был Никколо Тарталья, отец баллистики. Несчастный изуродованный заика Тарталья, который ввел в математику знак скобки и доказал кривизну траектории снаряда. – Брайтон положил ладонь на шар два. – И для вас, в скобках: сколько народу погибло от этих траекторий? – Он покатил второй шар по столу – простучав по другим шарам, тот ударился в бортик, отскочил, стукнул по черной коробочке посередине и увяз в песке. – А потом открыли расщепление ядра – Лиза Мейтнер впервые теоретически задумалась о возможности цепной реакции. Спустя несколько лет мы узнали ответ – ведь узнали же? Так всегда бывает: изобретение стали неизбежно приводит к клинкам, и мученики истекают кровью.
Наклонившись, Брайтон перекатил лежавший у лузы седьмой шар. Потом, открыв мешочек с песком, высыпал его на белую тарелку.
– Это называется пластина тонических вибраций. Старое устройство, вы о нем, может быть, слышали?
– Нет.
Он дотянулся до черной коробочки.
– Вот это – модулятор частот. – Он повернул тумблер до щелчка, и я услышал тихое гудение. Еще поворот – и гудение стало громче, выше тоном. Песок на тарелке заплясал от вибрации, стал пересыпаться, перетекать. Постепенно образовался узор, картинка вроде нацарапанной ребенком спирали, как из инопланетного калейдоскопа. Песок собирался в изогнутые черные линии на чистой светлой пластине.
– Пространство вокруг нас пронизано волнами, – объяснял Брайтон. – Вокруг нас и в нас. Звуковые, радиоволны, световые волны. Волны самой материи. Бо́льшая их часть для нас невидима, и только наше сознание придает им материальную форму. Как этот песок придал материальную форму вибрации.
Он еще повернул ручку – гудение стало пронзительнее. Песок отозвался на новую частоту, переменив узор из детских каракулей в концентрические круги. Черные точки на белой поверхности. Это были математические кривые, фрактальные ловцы снов, мандалы. Линии сдвигались, перекатывались, как живые, одушевленные создания. Меняли форму при каждом повороте тумблера: ячейки сот, параллельные волнистые линии, абстрактные иероглифы.
– Эти волны распространяются вверх, – объяснял Брайтон. – Песок дает только срез в плоскости.
Он еще раз повернул ручку – до тона осиного жужжания, – и узор оформился в круги: словно я глядел в лицо револьверу: шесть маленьких кружков обоймы вокруг большого центрального – черного глаза револьверного ствола.
Брайтон выпустил тумблер и взялся за мешок. Он просыпал на тарелку еще песка – закрыл узор, не жалея стола, просыпал часть по сторонам. Пустой мешок отбросил на пол. Песок на тарелке вибрировал, кипел, интерферируя сам с собой, стремясь к порядку, но не образуя узора. Для него не хватало места. Безликая черная поверхность.
– Все на свете – просто волны и их формы, – сказал Брайтон. – Тоны вибрации – и фокус, помогающий их увидеть. Сделать горизонтальный срез. – Выпрямившись, Брайтон уставился на меня. Он теперь говорил не о тарелке. – Дело не в устройстве глаза – в устройстве сердца. В той странной искре, которая проскакивает в груди, пришпиливая вас к реальности. Она нужна, чтобы все это проявилось – то, что вас окружает. Вы религиозны, Эрик?
– Я допускаю разные точки зрения.
– Вы никогда не задумывались, почему Вселенная устроена так, как устроена? Гравитация, электромагнетизм, различные внутриядерные взаимодействия – относительные и абсолютные силы и величины уравновешены на лезвии ножа. Сдвинь их совсем чуть-чуть – получишь вакуум.
– Антропный принцип, – напомнил я.
Он кивнул.
– Да, не будь эти силы именно такими, не было бы нас, способных их вычислять, – конечно же! Но возможен и несколько иной взгляд: Вселенная должна быть именно такой, как она есть, чтобы оставаться наблюдаемой. – Он подался ко мне через стол. – А то, что не наблюдается, существует или нет? – Он повернул ручку на коробочке, и у меня над ухом зазвенела оса. – Что, если Вселенная нуждается в нас не меньше, чем мы в ней? Великое сотрудничество. А без нас… – он взглянул на пляшущие песчинки, – она просто взбаламученная корчащаяся масса.
Он вдруг ударил по столу так, что все устройство содрогнулось.
Песок стек с пластинки, засыпав все вокруг, а то, что осталось, медленно сложилось в новый узор, отчетливый и ясный на белой поверхности. Ряд плавных изгибов, как на крыле бабочки.
– Как вы думаете: Вселенная хочет, чтобы ее наблюдали?
– Вселенная не может хотеть.
– Вы так уверены?
– Если вы ведете речь о подобии сознания, то…
– Обладай Вселенная сознанием, она бы в вас не нуждалась. Нет, – продолжал Брайтон, – я имею в виду более тонкую мысль. – Обойдя стол, он выключил коробочку. Гул стих, и песок перестал двигаться, узор застыл, словно увековеченный тишиной. – Гейзенберг говорил, что частицы скорее потенциальны, чем действительны, однако вот они перед вами. – Он снова взял шар-биток. – Я заметил, что когда физики хотят точно описать действительность, они говорят о ней формулами: стоит им перейти к общим понятиям, их не отличишь от монахов.