— Так вы после его угрозы обратились в милицию? — перебил меня Всеволод Савельевич.
— Нет, — помотала я головой. — Я рассказала обо всем мужу, и он меня отговорил. Сказал, что, в случае чего, и сам с Нестором справится. Я, в общем-то, тоже была в нем уверена. Я ведь не знала, что этот Носов заявится к нему с оружием…
— Виделись ли вы еще с Носовым?
— Да, еще пару раз повторилась та же сцена. Он подходил на улице, угрожал мне и исчезал. Я была уверена, что только угрозами он и ограничится. Я и предположить не могла, что он выследит мужа и придет к нему на дачу!
— Все ясно, — сказал Всеволод Савельевич. — В смысле, ясно в ваших показаниях. Но вот наш подследственный, которого мы задержали на даче вашего мужа, ведет себя как-то странно. Он утверждает, что сам и является Устином Уткиным.
Я, разумеется, была готова к тому, что услышу это.
— Какой подлец! — крикнула я и вскочила с места. Даже У. всегда уверял меня, что в любом сценарии мне больше всего удаются самые драматические эпизоды. — Товарищ следователь, не слушайте его! Он всегда был таким. Он обожает дурачить людей, издеваться над ними. Я помню его манеру с института… Я потому и не приняла его угрозы всерьез — думала, что он, по своему обыкновению, несет чушь, глумится!
— Успокойтесь, успокойтесь, товарищ Лавандова, — заботливо сказал Всеволод Савельевич. — Сядьте, пожалуйста… Вот так, хорошо. И послушайте: мы ему, конечно, не верим, этому Носову. Не верим и тому, что он не в себе, то есть что он, грубо говоря, помешался. Он производит впечатление психически здорового человека. И потому я согласен с вами: он, без сомнения, глумится над нами и издевается. Но вы не беспокойтесь — скоро он перестанет паясничать. Мы и не таких приводили в чувство.
— Спасибо, товарищ следователь, — кротко заметила я. — Спасибо, что не верите этому подлецу, ничтожеству…
— Вынужден согласиться и с этим утверждением, — вздохнул Всеволод Савельевич. — Очень неприятный человек, этот Носов. Сразу видно. И вам, товарищ Лавандова, совершенно не за что нас благодарить. Мы только делаем свою работу. Уж поверьте, советскую милицию какому-то Носову не одурачить. Виновные у нас всегда понесут справедливое наказание. Ну а невиновные — наоборот, — добавил он, подумав.
— Я могу идти? — тихо спросила я.
— Конечно, — кивнул следователь. — Сейчас я только поставлю отметку в пропуске, чтоб вас внизу выпустили.
Он взял временный пропуск, выданный мне на входе, расписался — и напоследок с чувством сказал:
— Товарищ Лавандова, я вам очень сочувствую и соболезную. Понимаю, что здесь бесполезны какие-то слова, и даже наказание, которое понесет убийца, нисколько не облегчит ваше горе. Но я со своей стороны, по крайней мере, обещаю сделать все, чтобы вам как можно меньше напоминали о вашем горе. Иными словами, я надеюсь, что мы вас больше не побеспокоим. До суда, — подчеркнул он и вздохнул: — К сожалению, на суде вам придется присутствовать… Ну а пока что — до свидания, всего вам доброго!
Я поблагодарила его и вышла. Несмотря на только что услышанное, я не сомневалась, что мне еще придется увидеться с У. в этом самом следовательском кабинете.
10.5.62
Как я и предполагала, меня вызвали на очную ставку с У. Это произошло сегодня — в том же самом, как опять-таки ожидалось, кабинете Всеволода Савельевича.
Когда ввели У., он вперил в меня взгляд и горячо запричитал:
— Алла, ну наконец-то! Скажи им, кто я такой! Они, представь себе, считают, что я — Носов! Нелепость какая… Алла, что же ты молчишь? Развей, пожалуйста, сомнения гражданина следователя!
Я же встала с места и, скорчив презрительную гримасу, сквозь зубы проговорила:
— Перестань кривляться, Носов!
— Какой я тебе Носов?! — взревел У., едва не подлетев ко мне, но Всеволод Савельевич резким жестом заставил его остановиться.
— Тихо, Носов! — раздраженно прикрикнул на него следователь. А потом ласково обратился ко мне: — Товарищ Лавандова, вы можете подтвердить личность Носо… то есть этого человека?
— Могу, — твердо ответила я. — Этот человек… — тут мои губы дрогнули, — этого типа… человека зовут Нестор Носов.
— Что ты несешь, Алла?! — истошно проорал У. и сделал еще одну попытку накинуться на меня. Если б ему это удалось, не сомневаюсь, что он попытался бы меня задушить, но, к счастью, приведший его сюда дюжий охранник У. удержал.
А Всеволод Савельевич только брезгливо произнес:
— Выведите отсюда этого жалкого… — он на мгновенье задумался, явно выбирая между словами «комедиант» и «симулянт», и отдал предпочтение последнему: — симулянта!
«Симулянт» был вытолкан вон, а я снова прослезилась. На этот раз потому (хоть и стыдно в этом признаться), что мне стало немножко жаль У.
Впрочем, это чувство продлилось у меня не более минуты.
11.5.62
Я прекрасно понимаю, что теперь У. будет настаивать на том, чтобы Всеволод Савельевич вызвал еще кого-нибудь для опознания его личности. И тут мне сыграют на руку как раз особенности этой самой личности. Если бы У. не был У., весь наш с Нестором план уже погорел бы. Но мы ведь прекрасно знали, с кем имеем дело!
У. ни с кем не поддерживает хороших отношений. Его никто и нигде не любит. Поэтому кроме меня (будучи подчас слепым в своей самовлюбленности, У. до вчерашнего дня был уверен, что хотя бы я его люблю) ему просто не на кого было рассчитывать в какой-либо житейской ситуации. А теперь — в самой трудной из ситуаций, в которые он когда-либо попадал, — У. осознал, что на меня он может положиться меньше, чем на кого-либо. И эта мысль наверняка посеяла в нем панику! Он теперь думает: «Если даже моя гражданская жена от меня отвернулась, кому же я могу довериться? Ведь все остальные должны относиться ко мне еще хуже!»
На руку мне играет еще и то, что Всеволод Савельевич не верит ни одному слову У. И вообще У. ему категорически неприятен (да и кому он, спрашивается, приятен?). Мне же Всеволод Савельевич очень сочувствует — и не сомневается ни в чем из того, что я ему наплела.
Конечно, У. теперь денно и нощно будет настаивать на том, чтобы ему устроили еще одну очную ставку. А Всеволод Савельевич будет всячески противиться этому и только приговаривать: «Успокойтесь, Носов! Вас уже опознали». Но, возможно, еще один шанс для опознания У. все-таки будет предоставлен. И тут перед ним встанет мучительная проблема выбора. Кто тот человек, который придет, посмотрит на У. и скажет: «Это Устин Уткин»? Конечно, У. может назвать любого из своих знакомых. Как бы плохо к нему ни относились, резонов не опознать его все-таки не может быть ни у кого, кроме меня. Но У., повторяю, сейчас в панике. К тому же я обманула его ожидания. Он думает, что после моего предательства уже ни в ком не может быть уверен. К какому же свидетелю ему обратиться в такой ситуации? Я уверена, что знаю, к какому именно. Родственников у У. нет. Члены всех съемочных групп, с которыми У. работал, его ненавидят. И он об этом прекрасно знает. Он ведь даже наслаждался тем, что его ненавидят. Не раз и не два с восторгом говорил мне:
— Алла, ты ведь заметила, какая у них у всех ко мне ненависть?!
— Еще бы не заметить, — угрюмо отвечала я. — Только чему здесь радоваться?
— Ты ничего не понимаешь, — отмахивался У. — Ненавидят значит уважают.
— Обычно говорят «боятся значит уважают».
— Так они к тому же и боятся, — самодовольно парировал У.
Тут он заблуждался. Никто перед ним никогда не трепетал. Просто он труднопереносим в общении и работе. У него прескверный характер, он груб и несправедлив. Ненавидеть за это можно, но уж не бояться.
Как бы то ни было, У. в своей теперешней ситуации едва ли захочет обратиться хоть к кому-то из тех, с кем он когда-либо работал. К кому же еще? Окажись я на его месте, я бы, пожалуй, потребовала вызвать директора того учреждения, в котором служу. Когда высокопоставленный человек подтверждает чью-то личность, его показаниям трудно не поверить. У. наверняка уже пришло это в голову. Но ему приходится учитывать еще то, что директор «Мосфильма» Сурин его тоже ненавидит. То есть не совсем так. В данном случае слово «ненавидит» прозвучало бы слишком громко. Сурин просто-напросто относится к У. с нескрываемой неприязнью. И я уверена, что У. нипочем не захочет перед ним унижаться. А если Сурин заявится к следователю и обнаружит там У. в его теперешнем жалком виде, это будет громаднейшим унижением для последнего.
Так что остается только одна фигура, на которую У. может возложить миссию его собственного опознания. И фигуру эту зовут Фигуркин. Да, Фридрих Фигуркин. Тот самый коллега У., с которым он регулярно общается и при этом открыто его презирает. У. абсолютно наплевать на Фигуркина и все с ним связанное: его мнения, чувства, его работу и жизнь. Перед Фигуркиным У. готов будет предстать в любом, самом унизительном положении. Даже в тюрьме У. будет чувствовать себя перед ним королем. При этом У. искренне считает, что Фигуркин обязан ему по гроб жизни. Если добавить к этому фигуркинские мягкость и слабохарактерность, станет понятно, что более удачного свидетеля для У. нет. Как будто бы нет. У. явно не придет в голову, что я могу сделать из этого «удачнейшего» свидетеля совершенно «неудачнейшего». И помощью мне здесь будут все те же личные особенности Фигуркина: его слабохарактерность, податливость и т. д. Завтра же займусь им и завербую.
В успехе я не сомневаюсь.
12.5.62
Все получилось! Фигуркин завербован. Сделать это оказалось сложнее и неприятнее, чем я думала, но теперь, слава богу, разговор позади. Фигуркин будет лжесвидетелем против У. И в мою, соответственно, пользу.
Сегодня я нашла его на «Мосфильме» и сказала, что у меня к нему конфиденциальный разговор. Мы уединились в монтажной, где Фигуркин с грехом пополам заканчивает вторую свою картину. Я, кстати, была удивлена, что только вторую. Со слов У. выходило, что он помог Фигуркину «привести в божеский вид» едва ли не пять-шесть кинофильмов.