— Думал, что мы любовниками, что ли, станем? — фыркнула я.
— Ну… мы же теперь повязаны.
— Теперь мы уже развязаны, — резко сказала я. — Мы договорились выполнить друг для друга кое-что. Я выполнила — и ты тоже. На этом все кончено.
— А я думал… — растерянно пролепетал Фигуркин.
— Мало ли что ты думал! Фридрих, такими методами женщин не соблазняют. Теперь между нами уже никогда ничего не будет, как бы ты ни старался.
— Вот, значит, как? — угрюмо проговорил он.
— Да, именно так. И никаких, как говорится, гвоздей!
— Тогда я снова сейчас пойду в милицию, — заявил этот кретин.
Я даже не поняла, к чему он клонит, и только изумленно спросила:
— Зачем?
— Скажу, что я сказал им неправду.
— Фридрих, ты соображаешь, что говоришь? Ты ведь в милиции был, а не у тетки на пирогах! Как это: «я вам сказал неправду»? Дорогой, с милицией не шутят!
— Я скажу, что это ты меня уговорила, — не унимался болван.
— Ну и чего ты добьешься? — почти выкрикнула я. Как же я на него разозлилась!
— Того, что вся твоя идея провалится, — смущенно объяснил Фигуркин. — И твоего мужа оправдают.
— Нет, мой милый, — язвительно возразила я. — Ты добьешься лишь того, что сам угодишь в тюрьму!
Этот довод, казалось, даже не пришел ему в голову.
— Как? — пробормотал он. — За что угожу? Я ведь только пролью свет…
— А что ты сделал сегодня, дуралей? — Я уже совсем перестала сдерживаться. — К твоему сведению, сегодня ты совершил дачу ложных показаний. А за это сажают! Твое признание лишь немного облегчит твою участь, но все равно тебя посадят… — По глазам Фигуркина я с облегчением убедилась, что он теперь и пикнуть никому не посмеет о своем лжесвидетельстве. — В общем, выкинь эту мысль из головы, — посоветовала я ему на прощание. — А заодно и меня.
Он оказался еще глупее и подлее, чем я думала. Невольно я испытала солидарность с У. Все-таки не зря он издевался над этим мерзавцем. Ему и помогать-то не следовало. Зачем советскому кинематографу такие бездарные и низкие постановщики?
21.5.62
Сегодня я беседовала с милицейским психиатром (если я правильно называю его должность) Филиппом Филипповичем. Рано утром позвонил Всеволод Савельевич и, чрезмерно пылко извиняясь за беспокойство и вновь неуклюже выражая свои соболезнования, попросил меня встретиться с этим самым Филиппом. Ну я и встретилась.
Психиатр времени на извинения и сочувствие не терял. Он представился, предложил мне сесть — и начал с места в карьер:
— Товарищ Лавандова, давно ли вы знаете подследственного Носова?
Сам не ведая того, Филипп Филиппович уже этими словами доставил мне огромное облегчение. Я-то было испугалась, что психиатр поверил У. и теперь хочет меня разоблачить. Но раз он назвал его Носовым, значит, все в порядке.
— Носова я знаю с института. Но последние десять лет… до самого недавнего времени ничего о нем не слышала, — заученно ответила я.
— Да, — вздохнул Филипп Филиппович, — я уже ознакомился с вашими показаниями, которые вы дали Всеволоду Савельевичу. Я, собственно, хотел спросить о другом: вы хорошо знали Носова в то время, когда вы вместе учились?
Я достала платок из сумочки, утерла выступившие слезы и сказала:
— Раньше думала, что прекрасно его знаю. Но, как недавно выяснилось, я совсем его не знала.
— А не замечали ли вы, когда учились, признаков душевного нездоровья у Носова?
— Нет, — покачала головой я. — Но вот когда мы снова встретились в этом году, тут уж я сразу заметила явственные перемены в нем. Только с душевным нездоровьем я бы их тоже не связала.
— Да-да, — промолвил психиатр, — я и об этом читал в ваших показаниях. Как и о том, что Носов, будучи студентом, любил розыгрыши.
— Если это можно так назвать… Он просто нередко болтал всякую ерунду, но никто не воспринимал его всерьез.
— Всеволод Савельевич, — с расстановкой произнес доктор, — уверен, что мы и сейчас имеем дело с неким розыгрышем Носова. Он ведь по-прежнему выдает себя за вашего… за товарища Уткина. Следователь говорил вам об этом?
— Я сама была этому свидетелем, — произнесла я, вновь прибегая к платку.
— И вы были уверены, что он вас разыгрывает?
— «Разыгрывает» — это очень мягко сказано, — поморщилась я. — Более точно было бы — «глумится», «издевается».
— То есть у вас не могло промелькнуть и мысли, что он говорит, будто он Уткин, от чистого сердца?
— Как вас понимать, доктор? — с легким возмущением ответила я, посмотрев на него моментально просохшими глазами.
— Видите ли, — немного смутился Филипп Филиппович, — у меня как раз сложилось убеждение, что Носов говорит, будто он Уткин, абсолютно искренне… Послушайте-послушайте, я сейчас все объясню! — умоляюще произнес он, заметив, что я готова горячо протестовать против услышанного. — Товарищ Лавандова, я опытный врач и кое-что понимаю в таких делах. Я вижу, что Носов искренен. Но я знаю также, что его слова не могут быть правдой. Какой же следует вывод? Как разрешить это противоречие? Очень просто: Носов верит в то, о чем говорит, несмотря на то что это не является правдой. Следовательно, у него сейчас тяжелый психический недуг…
— Да что вы, доктор, что вы?! — воскликнула я, вставая с места. — Он вас просто дурачит… Он… Уж я-то его знаю… Он, наверно, хочет отделаться более легкими последствиями. Он понимает, какое тяжкое преступление совершил, и теперь дурачит вас, чтобы оказаться не в тюрьме, а всего лишь в психушке! То есть, простите, в психиатрической…
— …лечебнице, — спокойно закончил Филипп Филиппович. — Вы сядьте, сядьте, товарищ Лавандова. Я прекрасно понимаю ваше теперешнее чувство к этому… человеку, но… мы здесь тем и занимаемся, чтобы определять истинную вину каждого. Если некто совершает преступление сознательно, он, разумеется, преступник — и должен отвечать за свое деяние по всей строгости закона. Но если человек совершает противозаконное действие (пусть самое тяжкое!) по причине болезни, тогда его, извините, надо не наказывать, а лечить. Таковы демократические принципы, на которых держится судебная система нашего государства… — И психиатр развел руками, как бы даже несколько сожалея о наличии таких принципов.
Я помолчала, а потом обратилась к Филиппу Филипповичу уже более спокойно:
— Я знаю Носова и согласна с мнением товарища следователя: он ничем не болен.
Психиатр покачал головой:
— А вот я придерживаюсь обратного мнения.
— И вы не допускаете, что он вас…
— Не допускаю, — довольно резко перебил Филипп Филиппович. — Не надо, пожалуйста, снова говорить о каком-то одурачивании. Поверьте, нас здесь не одурачишь.
— То же самое мне говорил Всеволод Савельевич, — растерянно произнесла я. — Кому же мне верить?
— Всеволода Савельевича мы еще переубедим, — с уверенностью заявил доктор.
Я задумалась. Этот психиатр может испортить весь наш с Нестором план. По милости этого Филиппа У. очень запросто может оказаться в психушке. И, конечно, он очень скоро оттуда выйдет, ведь в действительности он здоров. Как же этот самоуверенный врач может так заблуждаться? Видимо, он просто поверил в искренность У. Ведь У., несомненно, очень горячо отстаивает свою подлинную личность.
Но что же мне делать? Сама мысль о том, что У. скоро может оказаться на свободе, уже сейчас повергает меня в ужас. Он, конечно, доберется до меня, он уничтожит меня — не знаю, физически или как-то иначе. Может, он даже сумеет засадить в тюрьму меня вместо себя. Черт, ну, конечно, сумеет! Окажись он на свободе, ему не составит никакого труда тотчас доказать всему свету, что он — У. И тогда я погибну.
Итак, что делать, что делать? Переубедить этого психиатра у меня тоже не получится. Разве что переспать с ним? Ну нет, это будет еще противнее, чем с Фигуркиным. Тем более что от него я так же легко не отделаюсь… Скорее всего, вообще не отделаюсь. Так что надо искать другие пути. Воздействовать на следователя? Да, непременно. И, кстати, с Всеволодом, если понадобится, я даже и пересплю. Отвращения он не вызывает.
А Филиппа даже не хочу больше видеть. Уже сейчас понятно, что его ничем не сломишь. Разве что узнать от него сейчас подробности его разговоров с У. Вооружиться, так сказать, знанием.
— Филипп Филиппович, — промолвила я с напускным уважением, — я, конечно, не смею возражать вам в том, что касается вашей профессиональной области. Но у меня не укладывается в голове: неужели существует такой душевный недуг, который заставляет думать кого-либо, что он — это не он?
— Конечно, существует, — кивнул доктор. — И называется этот недуг — шизофрения. Вы наверняка слышали анекдоты о психически больных людях, считающих себя Наполеонами? Так вот подобные люди, строго говоря, и есть шизофреники.
— В Наполеона я бы поверила. Но ведь Носов, как вы говорите, считает себя всего лишь У. — тем, кого он лично знал долгое время…
— Тем легче Носову было вообразить себя им, — не унимался Филипп. — Если очень упрощать, то можно сказать, что речь идет о помешательстве на почве зависти. Товарищ Уткин получил все, о чем долгие годы мечтал Носов: успех, славу… А также, извините, вас.
— Меня? — изобразила я изумление.
— Да, ведь Носов влюблен в вас еще со времен учебы. Вы сами говорили Всеволоду Савельевичу.
— Нет, я говорила, что Носов мне об этом твердил, когда возник в этом году… Но я ему не верю.
— Зачем же, по-вашему, он вас преследовал?
— Чтобы добраться до моего мужа, — вновь всплакнула я.
— Успокойтесь, успокойтесь, — не особенно участливо произнес Филипп Филиппович.
Я же взорвалась:
— Как вы можете говорить мне, что Носов считает себя моим мужем?! Он его убил — и теперь считает себя им! Как это понять? Неужели вы раньше сталкивались с чем-то подобным?
— С чем только я не сталкивался, — вздохнул психиатр. — Поверьте, случай Носова — не такой уж исключительный. Не скажу, что часто, но такое бывает.
— И в вашей практике было? — настаивала я.