— Тогда вы, напротив, должны были избегать встречи с Носовым… Нет, товарищ Лавандова, вы заблуждаетесь на свой счет. Вы очень уравновешенный человек. Это я вам как специалист говорю.
— В таком случае вам как специалисту проще объяснить за меня, зачем мне понадобилось встречаться с этим убийцей!
Филипп протяжно вздохнул:
— Я надеялся, вы мне об этом скажете. Но я вижу, что вы не расположены быть со мной откровенной.
— Я уже сказала все, что могла, — возразила я. — Мне хотелось попытаться лично выяснить мотивы, по которым этот проклятый… Носов совершил то, что совершил…
— Ну и как? — с неприятной усмешкой вопросил Филипп. — Выяснили?
— Нет, — помотала я головой.
— Стало быть, напрасно вы к нему ходили?
— Стало быть, напрасно.
— Но вам по-прежнему хочется узнать мотив его преступления?
— Конечно.
— Тогда послушайте меня, — важно изрек Филипп. — Носов — душевнобольной. Его действия не поддаются нашей с вами логике — логике обычных здоровых людей. Важно понимать: что бы такой человек ни совершил, это не вина его, а беда! Вы согласны?
Я нервно дернула плечами:
— Я-то, может, и согласна, но только к Носову эти разговоры не имеют отношения. Он абсолютно душевно здоровый подлец!
— Вы ведь не врач, — мрачно возразил Филипп. — Как же вы можете решать, болен человек или нет? Даже если это ваш хороший знакомый.
— Вот именно! Я его хорошо знаю. А вы — нет. Я знаю, как он может притворяться.
— Притворяться психически нездоровым? — хмыкнул Филипп.
— Да кем угодно, — махнула я рукой. — Я ведь с ним училась. Он — на режиссера, я — на актрису. Но они там, режиссеры, тоже изучали актерское мастерство. И тоже умеют входить в образ и так далее.
Филипп вздохнул:
— Я понимаю, почему вы так упорно отказываетесь верить в болезнь Носова. Вы хотите, чтобы он понес наказание за то, что совершил. Но поймите: он болен. И, вероятно, болен неизлечимо!
— И что это за неизлечимая болезнь? — недоверчиво спросила я.
— Шизофрения, если вам это о чем-то говорит.
— И вы хотите отвезти его в свою лечебницу — и там лечить?
— Да, — спокойно сказал Филипп.
— Если бы он остался в тюрьме, то, вероятно, навсегда, — проговорила я. — Ведь правильно?
— Или навсегда, или, наоборот, не задержался бы здесь. Последнее даже вероятнее. Я имею в виду: здорового человека за подобное преступление очень запросто могут расстрелять.
— Но в лечебнице-то его в любом случае не расстреляют, — усмехнулась я. — И гарантировать, что он там у вас останется на всю жизнь, вы тоже не можете, не так ли?
— Не могу, — согласился Филипп. — А зачем вам такие гарантии?
— Как вы не понимаете! Он убил моего мужа. Если он окажется на свободе, то запросто сможет убить и меня!
— Пока он болен, он на свободе не окажется, — заверил Филипп.
— Ладно, — сдалась я, — у нас с вами разные мнения на его счет. Здесь мы не сойдемся. Зачем вам вообще понадобилось повторно со мной говорить? Я думала, вы и в первый раз поняли мою позицию.
— Как раз не вполне понял, — покачал он головой. — И я надеялся вас переубедить. Но теперь вижу…
— Да! — перебила я. — Вы меня не переубедите. Так что ни к чему этот разговор.
— Я надеялся, что вы не откажете мне в том, чтобы встретиться с Носовым еще раз. Но уже в моем присутствии.
— Нет, — твердо сказала я. — С меня хватит.
— То вы сами к нему рвались, а теперь… — с деланым изумлением начал Филипп.
— Вам я помогать не буду, — прямо заявила я. — Мы же выяснили, что у нас разные позиции!
— Неужели вы испытаете удовольствие, если этого душевнобольного расстреляют? — Филипп, как видно, попытался топорно надавить на мою жалость.
— Так ведь вы же не позволите его расстрелять, если он и впрямь душевнобольной! — парировала я.
— Я с ним успешно работал, — сообщил Филипп, понизив голос. — А после вашего свидания вся эта работа пошла насмарку. Носов вновь утверждает, что он — Уткин! Эта вымышленная личность полностью овладела им!
— Но в чем же тогда проблема, доктор? Если у него такой запущенный случай, то и увозите его поскорей в свою лечебницу-психушку!
Филипп несколько раз покачал головой:
— Этот случай слишком редкий. Раздвоение личности. Носов теперь чрезвычайно убедителен в образе вашего мужа… И в глазах следствия (а не психиатрии) он сейчас является тем же, кем и для вас: здоровым подлецом. Он, дескать, разыгрывает спектакль, издевается над всеми, и я никак не могу убедить Носова, что он поступает себе же во вред! Он меня уже не слушает. Он словно хочет, чтобы с ним обошлись как можно строже, чтобы его расстреляли, в конце концов! Неужели вы тоже этого хотите, товарищ Лавандова?!
— Думаю, мы уже все с вами выяснили, — строго сказала я. — Я не собираюсь с вами сотрудничать. Я и так происходящее очень тяжело переношу. Постарайтесь, пожалуйста, больше не беспокоить меня и не возобновлять со мной этот разговор.
И, не попрощавшись с психиатром, я гордо удалилась, чувствуя себя почти уже победительницей.
2.7.62
Завтра — суд. В своем успехе я не сомневаюсь. Весь последний месяц Всеволод держал меня в курсе событий. И из его слов я делаю вывод, что мой план удался на сто процентов. У. признали вменяемым. Собралась какая-то врачебная комиссия. Перед заседанием, где проходило освидетельствование душевного здоровья У., Всеволод как бы невзначай столкнулся в коридоре с одним из приглашенных врачей и обмолвился ему, что Филипп Филиппович сейчас работает над чрезвычайно интересной научной работой по шизофрении и случай У. обязательно станет ее украшением. (Разумеется, мой следователь действовал по моей же подсказке.)
Само собой, этот факт всплыл на заседании комиссии — и доводы Филиппа уже никто не воспринимал всерьез. К тому же профессиональная конкуренция во всех этих медицинских кругах сильна как нигде, насколько я слышала. Несомненно, сказалось и то, что У. — никакой не сумасшедший. А когда здоровый человек называет себя чужим именем (в чем, конечно, никто в комиссии, включая Филиппа, не сомневался), то вывод можно сделать один: человек притворяется, симулирует, дурачит, дразнит, издевается… И если на нем при этом «висит убийство» (выражение Всеволода), то пощады такому типу ждать не приходится. Поэтому, как утверждает тот же Всеволод, приговор, который вынесут У., может быть только один: расстрел.
Не скажу, что это приближающееся событие оставляет меня равнодушной. Но и не могу сказать, что испытываю по этому поводу исключительно злорадство и удовлетворение. Нет, при всей моей ненависти к У. мне его даже жаль. Но раз я ввязалась в противостояние с У., приходится идти до конца. Вопрос уже давно стоит так: или он, или я. А жертвовать собой ради У. я, конечно же, не собираюсь. К тому же Нестор уже принес себя в жертву. А двух жертв такой подлец, как У., точно не заслуживает.
Итак, У. умрет, а я останусь жива. И жалеть ни о чем не буду. Только о все том же злополучном времени, когда между У. и Нестором я выбрала первого. Но об этом я жалею уже много лет — и не перестану жалеть никогда. Это — главное и единственное горе моей жизни.
По поводу самоубийства Нестора я не сокрушаюсь. У него действительно не было другого выхода. Иначе бы он не убедил меня в необходимости лишить себя жизни.
«Если я останусь жив, — сказал мне Нестор незадолго до смерти, — мы с тобой очень скоро возненавидим друг друга. И, поверь мне, я буду вызывать у тебя еще большее презрение, чем сейчас вызывает У. Так что давай расстанемся теперь — именно тогда, когда в наших отношениях все прекрасно и мы любим друг друга».
Я согласилась даже и с этим доводом. Хотя, если бы кто-то рассказал мне подобную историю, я бы никогда в нее не поверила: прийти к таким экстраординарным выводам, полностью согласиться с ними, дойти до конца в их объективно чудовищном осуществлении… Но чтобы меня понять, нужно пережить то, что пережила я. По-другому невозможно.
Сегодня мне приснился Нестор. Он сказал:
— Знаю, ты счастлива.
Я попыталась возразить:
— Как я могу быть счастлива без тебя?
Он покачал головой:
— Нет, Алла. Ты могла быть счастлива только так. Только пережив и сделав все, что ты сделала и пережила. Поэтому все, что произошло, было не напрасно. Даже твой гражданский брак. Зато наша с тобой история — самое невероятное, что когда-либо выпадало на долю влюбленных. Куда там Ромео и Джульетте…
Во сне я с ним сразу согласилась. Соглашаюсь и сейчас — наяву. И буду согласна всегда.
V
Журналист Ветров зашел к коллеге Пасекину — и в изнеможении плюхнулся на свободный стул.
— Фу-у, — выдохнул Ветров. — Ну и дела…
— Что такое? — отозвался Пасекин, отвлекаясь от компьютера.
— Да я сейчас у этой был, у Лавандовой…
— Кто такая? — пожал плечами Пасекин.
— Родственница актрисы Аллы Лавандовой. Помнишь, я про нее писал?
— А-а, — протянул Пасекин. — Это которая своего мужа засадила? То есть фактически умертвила руками закона?
— Вот-вот, — нервно усмехнулся Ветров. — Только теперь выясняется, что она вовсе не с мужем расправилась. То есть не с режиссером Уткиным!
— А с кем же? — удивился Пасекин.
— Ты ведь читал мою книжку на эту тему? — спросил Ветров.
— Читал, но детали сейчас уже не вспомню.
Ветров поморщился:
— Короче, в шестидесятых годах была такая известная пара — режиссер Уткин и артистка Лавандова. А потом этого режиссера убил его бывший однокашник, который сам никаким режиссером не сумел стать. Носовым его звали.
— Да-да, теперь припоминаю, — вежливо сказал Пасекин.
— Ну, я, как ты знаешь, много писал об этой истории — в этой нашей ретрокриминальной рубрике. И потом вышел на единственную оставшуюся родственницу Лавандовой — двоюродную сестру ее… И она мне передала дневник своей знаменитой покойной кузины. На основе дневника я и состряпал книжку.
— Да-а, сенсационная была книженция, — промолвил Пасекин.