— Да, с Толстым так не выйдет, — с деланой озадаченностью пробормотал Устин.
Я прекрасно видела, что на самом деле он испытал огромное облегчение оттого, что ему не придется сотрудничать с этими двумя обормотами.
«Ну я тебя еще пристыжу вечером, — подумала я. — В другой раз только попробуй подобные предложения кому попало делать».
— Так что, ребята, давайте тогда за Толстого! — неожиданно гаркнул Нусинов. И водрузил на стол еще одну извлеченную из-под стола бутылку.
Сколько всего он этих бутылок притащил, я так и не узнала, поскольку вскоре после тоста за Толстого мы с Устином, к счастью, покинули сей гостеприимный дом.
По дороге домой я неустанно Устина пилила:
— Как ты мог? Нашу с тобой, можно сказать, семейную задумку раскрывать перед абсолютно посторонними людьми?
— Да ладно, Алла, — вздохнув, сказал он мне в ответ. — Все равно из нашей затеи, боюсь, ничего не выйдет.
— Зачем же ты так? — укорила его я. — Это ведь твоя давняя мечта.
— Именно поэтому, — вновь вздохнул Устин. — Самые заветные мечты никогда не воплощаются.
— Однако мы с тобой вместе, — подчеркнула я. — Помнишь, ты мне говорил?
— Что именно? — не понял Устин.
— Еще тогда, в институте… Еще до того, как мы сблизились, ты говорил, что твоя самая заветная мечта — быть вместе со мной. И что больше тебе ничего не надо.
— Да, конечно, помню! — сразу оживился мой любимый. — И, разумеется, я счастлив именно и только тобой! Так что плевать на «Войну и мир», да и вообще на кино.
— Но ты понял, к чему я это сказала? — продолжала я его поддразнивать. — К тому, что даже самые заветные мечты иногда сбываются.
— Если мне так сказочно повезло с тобой, — улыбнулся Устин, — то пусть не везет во всем остальном. Я с этим заранее согласен — и роптать не собираюсь. В тебе одной мое счастье, Алла.
И он заключил меня в свои крепкие объятия. Впрочем, он неизменно это делает, когда бы мы ни оставались одни.
Или даже на улице, среди людей, как было в этом случае.
8.1.62
Сегодня на «Мосфильме» случайно столкнулась с презренным Фигуркиным — однокурсником Устина. Он, как всегда, принялся без умолку болтать. Я бы не стала его слушать и тем более писать сейчас о нем, но дело в том, что Фигуркин сразу стал трепаться не о ком ином, как о Носове!
«Да что они, сговорились, что ли?!» — с досадой подумала я. Но что-то заставило меня остановиться и послушать Фигуркина.
— Алла, ты же помнишь Нестора? Помнишь, да? — прыгал вокруг меня неприятный недотепа.
Я сперва сделала вид, что не понимаю:
— Какого Нестора? О чем ты?
— Ну как же, Носова! Учился с нами. Такой многообещающий…
— Ты что-то путаешь, — нахмурилась я. — Если я и запомнила твоего Носова, то только потому, что он был самый бездарный во всем ВГИКе. Даже ты на его фоне — Эйзенштейн.
— Алла, я все-таки с ним дружил, — строго заметил Фигуркин. — И должен тебе сказать: у тебя о нем предвзятое мнение. Нестор был именно многообещающий. Я все эти годы жалел, что он не попал с нами на «Мосфильм».
— Но он ведь вообще не попал в кино, правильно?
— Правильно, — не стал темнить друг Носова.
— Ну и почему же?
— Козни, интриги… — неопределенно ответил Фигуркин и сделал какие-то нелепые пассы пальцами.
— Тьфу ты, Фридрих, да какие там козни и интриги?! — не выдержала я. — Кому он нужен-то, твой Носов, чтобы интриги вокруг него плести?
— А вдруг он просто был чересчур талантлив? — осторожно предположил Фигуркин.
— Это он тебе сказал, — догадалась я.
— Ну да! — сразу оживился Фридрих. — Я ведь его недавно встретил — и мы так хорошо с ним поговорили.
— Где встретил?
— Да здесь, на «Мосфильме»!
— А что он тут забыл?
Фигуркин почесал в затылке:
— А вот об этом я как-то не удостоился спросить.
— Не удосужился, — раздраженно поправила я. — Не у-до-су-жил-ся. Ты бы хоть толковый словарь почитал на досуге.
— Да ладно, Алла, не груби! — отмахнулся он. — Я тебя хотел порадовать, рассказать о нашем старом знакомом, а ты вон как…
— Да уж, порадовал, — горько усмехнулась я. — Сейчас прямо прыгать от радости начну. Совсем как ты.
Фигуркин смутился и немедленно застыл на месте.
— Нет, ну я правда думал, что ты обрадуешься, — проворчал он. — Думал: сообщу тебе приятную новость. А я, выходит, для тебя сейчас как тот гонец, которому хотят обрубить голову за дурное известие.
— Отрубить, — опять поправила я. — Ты мне вот что скажи: с чего ты вообще взял, что меня обрадует твоя встреча с каким-то Носовым?
— Да не моя встреча! А то, что он в принципе вернулся — Нестор!
— Ну а мне-то что?!
— Ну как же, — озадаченно пробормотал Фигуркин. — Вы с ним вроде неплохо ладили…
— Кто — я?! С ним?! — поразилась я. — Да я его на дух не переносила!
— Как странно, — выпучился на меня Фигуркин. — А Нестор мне давеча только про тебя и говорил.
— Ага, — сообразила я. — Так это он тебя надоумил заговорить на эту тему?
— Ничего он не надоумливал, — обиженно сказал Фигуркин. — Он просто восторженно тебя вспоминал: вот Алла, мол, и как-то она теперь поживает? Она мне, говорит, наверняка обрадуется, а уж как я, говорит, буду рад…
— Постой-постой! — перебила я. — Фридрих, а ты ничего не путаешь? Неужто он тебе так и сказал: «Она мне наверняка обрадуется»? Может, все-таки совсем не я имелась в виду?!
— Нет-нет, — убежденно сказал Фигуркин. — Я хорошо запомнил этот разговор. И речь шла именно о тебе — об Алле Лавандовой. Ничего я тут не мог перепутать.
— Ну хорошо. Но знаешь, если снова встретишь Носова, то передай ему, пожалуйста… Хотя нет, не надо ничего передавать… Ладно, Фридрих, чао, пойду я.
Я оставила Фигуркина в его глупейшем недоумении (то ли наигранном, то ли нет), а сама отправилась в павильон к Устину. Он снимал там сцены без моего участия, поэтому-то я сегодня и не была весь день ничем занята.
«Конечно, Фигуркину веры нет, — думала я по дороге. — Но, с другой стороны, не выдумал же он весь этот разговор с бухты-барахты! Наверняка Носов что-то говорил ему обо мне. Только почему мне от этого так тошно? Мне на это должно быть наплевать и забыть, как у Чапаева».
С этими мыслями я прокралась в павильон Устина и осторожно встала за спинами операторов и всякой мелкой съемочной шушеры.
С трудом дождавшись момента, когда Устин объявил перерыв, я подбежала к нему и зашептала:
— Надо поговорить.
— Что случилось? — озадаченно спросил он.
— Не при посторонних. Пойдем в твой кабинет.
— Ну пойдем, — вздохнул Устин.
Услышав в кабинете пересказ того, что наплел мне Фигуркин, Устин стал успокаивать меня моими же словами:
— Так ведь это Фридрих! Нашла кого слушать… Да и пусть даже был у него такой разговор… Нам-то до этого что?!
— Мне их разговор просто до жути неприятен, — созналась я.
Устин шумно выдохнул:
— Алла, ну а что ты предлагаешь? На дуэль их, что ли, обоих вызвать, раз они посмели тебя обсуждать?
— Я ничего не предлагаю! — резко возразила я. — Я только говорю, что мне их разговор обо мне неприятен.
— Хорошо, встречу Фигуркина, попрошу его, чтобы больше ни о чем подобном тебе не болтал.
— Фигуркин мне до лампочки, — поморщилась я. — А с Носовым как?
Устин пожал плечами:
— Ну если встречу Носова, то и ему скажу… Хотя надеюсь, не встречу.
— Вот-вот, — показала я на него пальцем.
— Что «вот-вот»? — не понял Устин.
— Тебе тоже неприятно его встретить — вот что. И неприятны все эти разговоры вокруг него.
— Да вовсе нет, Алла, — пробормотал Устин.
Но переубедить меня в моей догадке он больше даже и не пытался.
19.1.62
Я уже начала забывать о Носове, как он вдруг объявился передо мной собственной персоной! Это произошло в Центральном доме кинематографиста, куда мы сегодня ходили с Устином. Там проходил вечер на тему «Над чем работают мастера кино всех поколений и профессий». В числе прочих выступал там, конечно, и Устин.
Как я и ожидала, мой любимый выглядел самым прекрасным и артистичным среди докладчиков. Если других режиссеров — Трауберга, Сегеля, Самсонова, Чулюкина — просто невыносимо было слушать (настолько вся эта ничтожная шушера омерзительна в своей пошлости и бездарности), то во время выступления Устина я прямо-таки лопалась от гордости за него!
Особенно хорош он был, когда рассказывал о нашей прошлогодней картине «Необъятная ночь». Я хотя и прекрасно знала все, о чем он говорил, слушала с упоением. Да и весь зал так слушал. Если на выступлениях прочих в зале стоял постоянный гул от разговоров, то стоило на трибуну выйти Устину — и моментально воцарилась тишина!
Мне лишь одно не понравилось. Под конец своего выступления Устин зачем-то счел нужным похвалить никчемнейшую картину своего приятеля Чухрая. «Грязное небо» — или как ее там?.. Абсолютно безобразный фильм. Я сидела и дивилась: и кто только тянул Устина за язык? Это же курам на смех — источать фимиам по адресу такого чудовищного халтурщика, как Чухрай.
Я уже хотела выкрикнуть с места что-нибудь вроде: «Чухрая на мыло!», — но тут у меня чуть дар речи разом не пропал. На место, освобожденное Устином, кто-то сел. Я посмотрела краем глаза — и немедленно ужаснулась.
Я сразу его узнала. Это был Носов.
Он изменился (конечно, в худшую сторону, хотя куда, казалось бы, хуже?), но не узнать его было невозможно.
— Здравствуй, Алла, — сказал он мне, отвратительно улыбаясь.
Я небрежно ему кивнула и повернула голову к выступавшему Устину.
— Ты даже не поздороваешься? — зашептал Носов, слегка наклоняясь к моему уху. Я почувствовала его зловонное дыхание — и тошнота подступила к горлу.
— Чего тебе надо? — не глядя на него, ответила я сквозь зубы.
— Поговорить.
— Я слушаю… Слушаю своего мужа!
— Ах, он уже муж? — протянул Носов. — Давно ли? Мне говорили, вы даже не расписаны.