— Да честное слово, не вру! — Фигуркин прижал руку к сердцу. — Сережа мне сам рассказал. Это вот на днях было… Фурцева приехала на студию — и вдруг вызывают к ней Бондарчука. Ну, он приходит в кабинет директора, а там кроме Сурина и Фурцевой сидит Носов! И он так незаметно Сереже подмигивает: мол, не робей, брат, все на мази…
— Что ты несешь? — зашипела я. — Я не поверю, чтобы Сурин даже единолично хоть полминуты уделил такому ничтожеству, как Носов! Ну а чтобы Носов еще и с министром за одним столом сидел… Кто он такой, твой Носов?! Он уже десять лет не имеет никакого отношения к кино!
— Все-таки он ВГИК окончил, — обиженно сказал Фигуркин. — Как ты, как я, как Уткин твой. А может, он все эти годы опыта набирался! И сейчас такое кино начнет снимать, что все мы ахнем!
— Вот вы с Сереженькой и ахайте! — бросила ему я. — А ко мне, пожалуйста, не смей больше подходить с подобными глупостями!
— Да ты сама у Бондарчука спроси, если не веришь! — крикнул вслед мне Фигуркин.
— Не буду я у него ничего спрашивать! — не оборачиваясь, гаркнула я.
Я еле удержалась, чтобы не передать наш разговор с Фигуркиным Устину тут же, как только вернулась в его павильон. Но решила, что незачем отвлекать моего любимого от работы.
Разговор состоялся вечером. Устин спокойно выслушал меня, помолчал, почесал в затылке. Я терпеливо ждала, что он скажет. Весь день мне казалось, что я заранее дословно знаю все то, что Устин мне по этому поводу ответит. «Алла, ну неужели ты поверила хоть одному слову трепача Фигуркина? Нашла, кого слушать. В следующий раз и не слушай просто».
Я как будто ждала, что Устин успокоит меня подобными доводами, которые я, разумеется, и без него прекрасно знала.
Но он ответил мне совсем по-другому:
— Знаешь, Алла, еще недавно я бы просто посмеялся над твоим рассказом. Ну а теперь… теперь не знаю, честно говоря, что и думать…
— Что ты имеешь в виду? — напряженно спросила я.
— Понимаешь, о Носове сейчас действительно заговорили. И не только Фигуркин. И даже не только Лунгины, которые…
— Ну а кто, кто еще заговорил? — перебила я, почему-то волнуясь все больше.
— Я уже слышал о нем и от Колосова, и от Трауберга, и даже от Пырьева, — озадаченно ответил Устин.
— И что именно слышал?
— Что он вроде как всех очаровал. Втерся ко всем ним в доверие. При этом лично я еще ни разу его на студии не видел. То есть не то что на студии, а вообще не видел. С тех пор как он тогда пропал, после института. Он как будто меня избегает.
— Ты думаешь, он замышляет что-то против тебя? — спросила я, кусая губы.
— Да нет, чего ему замышлять, — поморщился Устин. — Я просто не понимаю, в чем тут фокус. С какой стати когдатошний выпускник ВГИКа, ничего не сделавший в кинематографе, вдруг приезжает на главную студию страны и заводит знакомство с видными режиссерами.
— Кто видный-то? — не удержалась я. — Колосов, что ли? Или, может, Трауберг?
— Алла… — покачал головой мой любимый. — Ну уж про Пырьева ты же не скажешь, что он не видный?
— И что же великий Пырьев, — с иронией воскликнула я, — говорит про нашего однокашничка?
— Что хочет взять его вторым режиссером на свой новый фильм, — хмыкнул Устин. — Что-то там по повести Чаковского.
Я не расслышала и переспросила:
— Как-как — Корнея Чуковского?
— Да нет, Чаковского, — улыбнулся Устин. — Александра Чаковского.
Почему-то это известие меня сразу успокоило.
— Ха-ха, — издала я громкий смешок. — Насколько я знаю, хуже этого писаки только Бабаевский.
— Ну ладно, ладно, — опять призвал меня к порядку Устин. — Все-таки они известные деятели, лауреаты Сталинской премии.
— Да-да, — закивала я, — как наш любимый Бездарчук. Тоже ведь сталинский народный артист.
— Алла, ну не в этом же дело! — взмолился Устин.
— Милый, послушай, так, может, весь этот сыр-бор Носов затеял, чтобы устроиться в группу кого-нибудь из наших мэтров? Ну вот и пускай работает вторым режиссером. Постановщиком ему все равно никогда не стать.
— Не знаю даже, — с сомнением покачал головой Устин. — Я бы скорее поверил, что меня так изощренно разыгрывают шутники-коллеги. Узнали откуда-то про этого Носова — и теперь нарочно только о нем при мне и говорят.
— Тогда, значит, и меня вместе с тобой разыгрывают, — усмехнулась я.
— Само собой, — подтвердил Устин. — Где я, там и ты. Все это знают.
— Все это знают — и так будет всегда! — пропела я, бросаясь моему любимому на шею.
Не совсем понимаю почему, но настроение у меня резко улучшилось.
19.3.62
Кажется, целую вечность ничего сюда не записывала. Просто нечего было. Но сегодня кое-что наконец случилось. И мне даже обидно, что именно по такому поводу я вдруг вернулась к своему дневнику.
В общем, обо всем по порядку.
Сегодня я ходила в «Россию» на премьеру картины «А если это любовь?». На нее меня затащила Жанка Прохоренко, сыгравшая в фильме главную роль. Она и Устина звала, но он под каким-то вежливым предлогом отказался. Мне мой милый тихо сказал, что уже наслышан об этой картине и что смотреть ее ему совсем не хочется. Ну а я, дура, пошла и все-таки посмотрела. Абсолютная ерундистика, разумеется, но сегодняшнюю запись я делаю вовсе не по этому поводу.
Я думала по окончании картины разыскать Жанку и сдержанно ее поздравить. Все-таки главная роль, пусть даже и в скверной картине. Но Жанки я нигде не нашла. Надо было сразу идти домой, а я зачем-то задержалась в фойе. Вот тут-то это и случилось. Я опять увидела его. Отвратного Носова. Он стоял в нескольких метрах и пялился на меня. Его свинячьи буркалы как будто прямо-таки впивались мне под кожу. Я так опешила, что никуда не двинулась, а продолжала стоять на месте. Носов немедленно воспользовался этим и быстро подошел ко мне.
— Вот так встреча! — воскликнул он и попытался даже меня приобнять.
Я уклонилась от его лап и недовольно пробурчала:
— Да, неприятная…
Носов делано возмутился:
— Алла, да что с тобой? Все-таки можно было проявить хоть какую-то любезность. Хотя бы из вежливости. Мы же однокашники как-никак.
Я зашипела:
— Ты, кажется, забыл, что наговорил мне при нашей предыдущей встрече! В Доме кино, помнишь?
— Как не помнить, — закивал Носов. — Вот только что я тебе там мог наговорить? Разве что в любви признаться…
— Так, ну все, — выдохнула я, — мне пора.
Но этот мерзавец перегородил мне дорогу:
— А куда это так срочно?
— К Устину! — выкрикнула я ему в лицо.
— Ах, к этому? — гадко улыбнулся Носов. — Знаешь, Алла, я бы на твоем месте к нему не спешил. Ему недолго осталось куковать на «Мосфильме». Я тут разговаривал с Иваном…
— Каким еще Иваном? — перебила я, оглядываясь по сторонам. На нас как будто бы никто не обращал внимания.
— Пырьевым, конечно, — спокойно пояснил Носов. — Я с ним сдружился, знаешь ли. Буду с ним следующую его картину ставить… Так вот, Иван планирует вытурить твоего Уткина.
— Что ты мелешь? — с ненавистью посмотрела я на него. — Пырьев — уже давно не директор.
— Но он по-прежнему самый влиятельный человек на «Мосфильме», — парировал Носов. — Куда там Сурину…
— Я не желаю больше с тобой разговаривать! — резко перебила я. — Понял? Ни сейчас, ни еще когда-либо. Так что не приближайся ко мне больше!
— Алла, куда же ты? — громко продолжил говорить Носов мне вслед. — Оставайся со мной! Со мной тебе будет лучше, чем с Уткиным. Потому что с ним уже…
Дальнейшего я уже не расслышала. Я изо всех сил спешила к первому же автобусу, словно боялась, что Носов станет меня преследовать.
20.3.62
Я пока ничего не стала рассказывать Устину о вчерашнем инциденте. Вместо этого я сегодня нашла на «Мосфильме» Пырьева и поговорила с ним. Я знаю, что Пырьев не пропускает ни одной юбки. Уже поэтому мне никогда не хотелось ни видеть его, ни тем более у него сниматься. И все же сегодня я сама к нему пришла. Насколько я слышала, на избранниц своих коллег он вроде бы не претендует, и этот слух придал мне смелости.
— Добрый день, Иван Александрович, — с улыбкой подошла я к нему, как только от Пырьева отошли беседовавшие с ним молодые люди, мне неизвестные.
— Ах, Аллочка? — протянул Пырьев. Я и не думала, что он знает меня по имени. — Вот обрадовала так обрадовала, — продолжал режиссер. — Знаешь, я в свое время тебя снимать хотел. В «Белых ночах». Но, к несчастью, мне тогда не вовремя подвернулась хохлушка эта, Марченко… А, — махнул он рукой, — не хочу вспоминать.
Я поняла, о чем он, сразу припомнив эту историю. Артистке Марченко он дал главную роль, по обыкновению рассчитывая, что в благодарность она станет его любовницей. Видно, до этого ему в подобных ситуациях никто не отказывал, а Марченко оказалась первой и единственной из тех, кто все-таки отказал. Пырьева это так взбесило, что он не успокоился, пока не поставил крест на дальнейшей мосфильмовской карьере строптивой актрисы. Теперь она, кажется, работает не то в Ленинграде, не то в Киеве.
— Иван Александрович, — я подошла к нему чуть ближе и продолжала: — у меня к вам конфиденциальный разговор.
— Вот так словцо! — удивился Пырьев. — Кон-фи… Тьфу ты черт — я такого и не выговорю… Но в любом случае готов тебя выслушать.
— Вы только не удивляйтесь, — немного смущаясь, сказала я, — но я хотела поговорить с вами о некоем Носове.
— А я и не удивляюсь, — сказал Пырьев. Взгляд его внезапно стал грустным. — Видный парень — и, главное, молодой. Эх, мне бы его годы…
— Так вы в самом деле его знаете? — растерянно произнесла я.
Почему-то я была уверена, что Пырьев ответит: «Какой еще Носов? Знать не знаю никакого Носова!»
— Я, моя милая, всех знаю, — спокойно подтвердил режиссер.
— И какое у вас о нем мнение? Извините, что спрашиваю, но…
— Понимаю, понимаю, — перебил Пырьев. — Ты обращаешься ко мне как к этакому аксакалу, авторитетному человеку. Замуж, что ли, за Носова собираешься?