дь, а именно со мной, доселе не могло привидеться мне даже в гриппозной горячке…
Морально я уже готовился к суду. Может, там наконец все выяснится? Ведь кто-то из моих знакомых должен прийти на суд. Кто-то кроме Аллы и Фигуркина…
Понятно, все думают, что я мертв. И что меня убил бывший однокашник Носов. Вот и любопытно, придет ли кто-нибудь поглазеть на этого Носова? Как бы мне ни хотелось, эта возможность, пожалуй, маловероятна. Допустим, я узнаю, что моего коллегу убили. Пойду ли я на суд над его убийцей (если только меня не вызовут как свидетеля)? Ответ: конечно, нет. И думаю, что так ответит любой нормальный человек. Так что даже на суд особо рассчитывать не приходится. Разве что в Фигуркине там взыграет совесть… Но нет, для него обратной дороги нет. Равно как и для Аллы.
Однако на следующий день после паскудного «опознания», совершенного Фигуркиным, ко мне все-таки направили психиатра. Видимо, следователь не смог до конца выдержать твердость характера и вновь проявил мягкотелость. Или, может, какой-то вышестоящий начальник настоял на экспертизе.
— Здравствуйте, — со слабым подобием улыбки сказал вошедший в мою камеру пожилой человек в очочках. — Меня зовут Филипп Филиппович. А вас как?
— Устин Ульянович, — ответил я ему в тон.
— Что ж, давайте разберемся в этом, — вздохнул Филипп Филиппович, присаживаясь на табурет.
— В чем именно? — усмехнулся я, по-прежнему лежа на нарах.
— В том, действительно ли вас зовут Устин Ульянович.
— Понятно, — выдохнул я. — Вы психиатр?
— Как вы догадались? — вскинул брови Филипп Филиппович.
— Доктор, — произнес я, тоже принимая сидячее положение, — вы пришли проверить, являюсь ли я ненормальным, верно? Но, кажется, о моем слабоумии речь не идет, так?
— К чему это вы? — не понял врач.
— Ну кем вы еще можете быть, если не психиатром? Тут и ребенок сообразил бы.
— А, вот вы о чем, — наконец уразумел Филипп Филиппович. — Да, вы правы, слабоумным вас действительно не назовешь. Это я понял еще по вашему делу.
— А со следователем тоже беседовали?
— Безусловно.
— И вы согласны с его версией?
— Версией чего?
— Того, что я не тот, за кого себя выдаю.
Доктор замялся:
— Мм… собственную оценку мне выносить еще рано…
«А может, это мой шанс?» — немедленно подумал я и решил дополнительно прощупать доктора.
— Филипп Филиппович, но если откровенно? — Мой голос невольно начал дрожать. — Вы ознакомились с делом, поговорили со следователем… Что вы думаете?
Снова помешкав, психиатр произнес:
— Что ж, если откровенно… Если откровенно, у меня пока имеются две версии. Либо вы симулируете, то есть притворяетесь, либо нет.
Я не верил своим ушам:
— То есть… вы не исключаете, что я говорю правду, а следствие заблуждается?!
— Если продолжать говорить откровенно, — стал тянуть слова Филипп Филиппович, — то… я не вижу в следствии по вашему делу чего-либо ошибочного…
— Но вы сами сказали, что я, на ваш взгляд, возможно, и не притворяюсь!
— Вы меня не так поняли, — чуть поморщился психиатр. — Я имел в виду, что вы, возможно, притворяетесь шизофреником. А возможно, что и на самом деле являетесь им.
Словами не описать, как я был разочарован в этом объяснении. У меня не нашлось никаких слов ответить. Я просто-напросто снова лег на спину и закрыл ладонями лицо.
Где-то с минуту в моей камере стояла абсолютная тишина. Я лежал с закрытыми глазами, и Филипп Филиппович не издавал ни звука.
Наконец он протяжно вздохнул и спросил:
— Вы не хотите говорить со мной?
— Не вижу смысла, — ответил я, не открывая глаз.
— Почему не видите? — тихо промолвил он.
Я, выражая недовольство, выдохнул и вернулся в сидячее положение:
— Вы думаете, что я либо симулянт, либо больной. Но ни то ни другое не является правдой. Зачем же мне с вами хоть о чем-то беседовать, если заранее понятно, что вы не встанете на мою сторону?
— Или на сторону правды? — быстро спросил Филипп Филиппович.
— В данном случае это одно и то же, — махнул я рукой.
— Вы напрасно считаете, что я заведомо окажусь не на вашей стороне, — помолчав, продолжал доктор. — Если ваш рассудок действительно помрачен, то, поверьте, я удостоверю этот факт. Я независим в вопросах психиатрии, и здесь никто не может на меня повлиять.
— Да не помрачен мой рассудок, не помрачен! — в отчаянии простонал я. — В этом-то все и дело!
— Знаете, в чем главная специфика душевных болезней? — неожиданно спросил Филипп Филиппович. — То есть в чем их отличие от болезней более привычных — физических?
— Ну и в чем же? — хмыкнул я, с неохотой втягиваясь в продолжение разговора.
— В том, что страдающий от физической болезни, как правило, знает, что болеет, соглашается с этим фактом. Человек же душевнобольной практически никогда не признает наличие у себя заболевания. По крайней мере, до какого-то момента.
Я презрительно фыркнул:
— Намекаете, что я больной на голову и не знаю об этом?
— Все может быть, — спокойно ответил доктор.
— Филипп Филиппыч, это чушь! Как вы себе это представляете? Я заболел — и стал считать себя не тем, кем являюсь на самом деле?!
— Такие случаи весьма распространены, — сказал он тоном знатока.
— Да, но я прекрасно помню всю свою жизнь! Жизнь Уткина, а не Носова, понимаете?!
— Вы могли изучить чужую жизнь, — с тем же почти издевательским спокойствием продолжал психиатр. — Тем более что речь идет об известном человеке.
— Ну и как это тогда?.. — взмахнул я руками, с досадой сознавая, что диалог с психиатром меня разволновал. — Как это возможно?.. Я изучил чужую жизнь перед тем, как заболеть и представить себя на месте другого? Так, что ли?!
— Вы могли изучать не намеренно, не для того, чтобы, как вы выразились, заболеть. Вас просто мог на протяжении многих лет интересовать известный кинорежиссер Уткин. Тем более что когда-то вы с ним вместе учились…
— Доктор, — взмолился я, — вы уже поставили диагноз — или как вас понимать? Я и есть Уткин!
— Диагноз поставим позже, — ласково сказал Филипп Филиппович. — Вот еще немного поговорим и…
— Филипп Филиппыч! — перебил я. — Скажите прямо: вы считаете, что я Носов, и переубеждать вас в этом бессмысленно?
— Вы действительно Носов, — немедленно произнес он. — Хотя я допускаю, что сами себя вы им не считаете.
— Это просто бред, — со злостью прошипел я.
— Мой бред? — уточнил доктор.
— Видимо, ваш, раз вы психиатр! Говорят же, что все психиатры — сами психи…
— То есть в существование психических заболеваний вы, по крайней мере, верите?
— Ну, видимо, они бывают, — пожал я плечами.
— А я вам как специалист говорю, что они не только бывают, — самым резонным тоном молвил Филипп Филиппович, — но и могут поразить фактически любого. Да, в том числе и психиатра. Но чаще все-таки в лечении нуждаются пациенты, а не врачи, — развел он руками, словно отчасти сожалел о таком положении вещей.
Вот уже несколько дней я по многу часов разговариваю с Филиппом Филипповичем. Он все-таки втянул меня в свои сети. Более того — он заронил в меня искру сомнения. Небольшого, крохотного, но все-таки сомнения. Я действительно слегка стал сомневаться в том, кем являюсь на самом деле. Иногда я как будто прихожу в себя и говорю себе же: «Нет, это невозможно! Пора кончать с разговорами! Он очень убедительный, этот доктор, он профессионал. Вот он и запудрил мне мозги. Как я могу хоть на секунду усомниться в том, кто я есть?! Я Устин Уткин — и точка!»
Но это чувство, к сожалению, быстро проходит. Чаще всего я теперь занимаюсь в одиночестве тем, что представляю себя Носовым. Могу ли я им быть? Возможно ли это? Доктор уверяет, что возможно. Я не верю, а он только кивает: правильно, вы и не должны верить, вы ведь больны. А тот факт, что люди сходят с ума, нельзя отрицать. Иногда действительно сходят. Все об этом знают. Так, может, я и впрямь — сошедший с ума неудачник Носов, возомнивший себя успешным Уткиным? И на этой же почве его и убивший? Доктор говорит, что такое бывает. Реально случившееся полностью вытесняется из головы бредовой галлюцинацией, иллюзорным воспоминанием, которое воспринимается больным как абсолютно подлинное.
И на все мои слова у этого Филиппа Филиппыча есть ответ, буквально на все. Когда я говорю, что помню во всех подробностях свою многолетнюю совместную жизнь с Аллой, он возражает:
— На протяжении этих самых многих лет вы лишь фантазировали о том, как бы вы жили с ней. На деле вам это не удалось. И это, вероятно, стало одной из причин вашего заболевания.
Короче, он уже не сомневается, что я больной. И своей железобетонной уверенностью заставляет сомневаться и меня.
В этой безумной ситуации есть один только плюс: смертная казнь мне уже не грозит. Грозят годы лечения в психушке, но это вроде бы можно пережить. Доктор уверяет, что можно. Хотя и не скрывает, что люди редко выходят оттуда полностью выздоровевшими. Если вообще когда-нибудь выходят.
Подумать только, я — спятивший Носов! Настолько влезший в шкуру Уткина, что полностью поверивший в целиком придуманную чужую жизнь!
— Филипп Филиппыч, — спросил я сегодня доктора, — а как вы думаете… если я действительно Носов, то когда я… когда перестал считать себя Носовым и стал считать Уткиным?.. Одним словом, когда именно я спятил?
— Думаю, именно в тот момент, когда вы убили Уткина, — со своим неизменным ледяным спокойствием ответил психиатр. — Вас настолько шокировало собственноручно совершенное злодеяние — вероятно, первый в вашей жизни по-настоящему ужасный поступок… В общем, это убийство вас настолько потрясло, что ваша психика в целях элементарной самозащиты перестроилась. И в ту же минуту вы уверились в том, что вы — Уткин, стоящий над трупом покончившего с собой Носова.
— Я готов был бы полностью в это поверить, — дрожащим голосом ответил я, — если бы только мне предоставили хоть одно доказательство того, что я — этот самый Носов.