— Он тебя как будто загипнотизировал, этот кретин. Почему ты так охотно поддалась его влиянию? Тем более тогда, когда он уже, видите ли, был полностью сломлен?!
— Потому что я поумнела, — тотчас ответила Алла. — Наконец-то я доросла до Нестора.
— И продолжала жить со мной, чтобы иметь возможность осуществить подлый план мести, рожденный в его больном сознании…
— Подло поступил ты! — отрезала она. — А Нестор, я считаю, поступил даже милостиво. Он подарил тебе десять лет спокойной, беззаботной жизни. Фактически он подарил тебе и меня.
— Какое великодушие! — с омерзением выговорил я. — Подарить, чтобы через десять лет отнять. Почему он именно в этом году-то сюда перебрался?
— Он остался совсем один, — с сожалением сказала Алла. — Все родственники умерли. У него осталась только я, вернее, воспоминание обо мне. Несмотря на все происшедшее, мой образ, как Нестор мне сказал, остался нетронутым в его сердце. По зову этого сердца он ко мне и приехал.
Меня уже начало тошнить от всей той пошлости, что наговорила мне Алла. Я хотел что-нибудь съязвить по этому поводу, но вдруг вспомнил о Фигуркине.
— А как же Фигуркин?! — воскликнул я. — Его-то ты как уговорила пойти на обман? Или и он был твоим любовником?
— Он тебя тоже не переносил — в этом все дело, — сухо сказала Алла.
— Да что ты! И он тоже?! Я готов допустить, что ему, как и тебе, не нужна была слава. Но работа ему в любом случае нужна! А без меня он бы уже давно не работал на «Мосфильме».
— Тебе, как вижу, даже в голову не приходило, что твое покровительство его тяготит, мучает. Ты бы видел себя со стороны — ты отвратительно обращаешься с окружающими! Особенно с теми, кто хоть немного от тебя зависит.
— Неужели я и с тобой обращался отвратительно?
— Конечно, — подтвердила Алла. — И даже не замечал этого. Ты уже давно не замечаешь, каким неприятным и отталкивающим стал.
— Стал?! Или был всегда?
— В общем, с самого начала было заметно, какой ты. А с каждым годом ты становился только хуже.
— Почему же ты никогда не говорила мне об этом?
— Говорила. Ты просто не помнишь. Ты всегда отмахивался и не желал поддерживать разговоры на эту тему.
— В любом случае Фигуркин сам бы не додумался назвать меня Носовым, да еще и перед следователем. Это ведь ты его уговорила?
— Уговаривать долго не пришлось, — усмехнулась Алла.
— Но как ты вообще узнала, что его сюда вызовут?
Она пожала плечами:
— Просто заранее знала, что его ты позовешь в первую очередь. Вот заблаговременно и сказала твоему Фигуркину, как себя вести, если к нему обратится следователь.
— И ты была так уверена, что он тебя послушает?
— Да, у меня даже сомнений не было, — спокойно ответила Алла.
Меня ее слова разозлили.
— С какой стати такая уверенность? Ты с ним вообще никогда не общалась, а тут вдруг…
— Очередное твое заблуждение, — покачала Алла головой. — Ты всегда замечал только тех, кто тебе нужен, а таких, как Фигуркин, за людей никогда не считал.
— То есть ты с ним дружишь? — удивленно спросил я.
— Не так чтобы близко, но общаюсь.
— «Не так чтобы близко» — это как? — фыркнул я. — Тоже спишь с ним, но при этом переезжать к нему не планируешь?
— Твои оскорбления нисколько меня не задевают, — с нарочитым равнодушием произнесла Алла.
— А тебя вообще хоть что-то во мне задевает?
— Сейчас нет. Давно уже нет.
— Зачем же ты пришла ко мне? И рассказала все это? Ведь, получается, пожалела…
— Напротив, — в глазах Аллы снова вспыхнули искры ненависти. — Я хотела, чтобы ты хоть теперь понял, какой ты мерзкий тип, как неправильно и антиобщественно ты жил все это время.
— И только поэтому себя разоблачила? Чтобы, так сказать, раскрыть мне глаза?
— Что значит «разоблачила»? — поморщилась Алла. — Я изначально не думала от тебя скрывать правду. Рассказать тебе, что с тобой произошло, — это последняя стадия нашей с Нестором мести.
— А не боишься, что я передам наш разговор следователю?
— Кто же тебе поверит, — усмехнулась она.
Какая же она самоуверенная… Просто до неправдоподобия. Впрочем, и все, что она рассказала, звучит более чем неправдоподобно. Но вместе с тем я понимаю, что невозможно даже придумать никакого другого объяснения ее подлой клевете на меня.
Вместе с тем я подумал, что лучше пока не подавать вида, что я поверил, — и посмотреть, как она на это отреагирует. Важно ли Алле, чтобы я ей верил? Ведь зачем-то она сюда пришла, исповедалась передо мной.
— И все-таки я тебе не верю, — произнес я со всей убежденностью, которую смог изобразить. — У тебя нет никаких доказательств того, что дело обстояло именно так.
Алла пожала было плечами (мол, ей все равно, что я не верю), но вдруг сообразила.
— По крайней мере, одно доказательство у меня есть, — с нехорошей улыбкой сказала она, полезла в свою сумочку и тут же вытащила оттуда старую потрепанную тетрадь: — Мой дневник, помнишь? Никогда в него не заглядывал? А напрасно…
— Хочешь сказать, ты фиксировала все те мерзости, которые вытворяла? — хмуро поинтересовался я.
Алла показала на меня пальцем:
— Прежде всего те мерзости, которые вытворял ты. Но о том, что в подобного рода записях, ты и так знаешь… А вот послушай-ка, к примеру, вот эту… — Она перелистнула несколько страниц и, найдя нужное место, стала выразительно читать: — «Одиннадцатое апреля. Мы с Нестором поставили окончательную точку в разработке нашего плана. И хотя в соответствии с этим планом моему любимому придется умереть, я согласна с ним, что это будет не только красивая, но и необходимая смерть. Только так мы сможем расплатиться с общим предметом нашей ненависти. Мы обсуждали этот план во всех подробностях в течение пары часов. А потом занялись любовью. Еще никогда я не отдавалась Нестору с такой страстью. Несмотря на все то, что моему любимому пришлось пережить, в постели ему нет равных. Никакого сравнения с бесталанным и бесчувственным даже в этом отношении подонком Уткиным…»
Тут я сделал рывок вперед — такой сильный, что чуть не перелетел через стол. Однако не перелетел — и успешно схватил зубами то, на что нацеливался: ненавистную тетрадь с отвратительными каракулями паскуды, к которой я годами относился как к королеве.
Алла взвизгнула, вскочила, отпрянула — я же спокойно вернулся в исходное положение, выплюнул тетрадь под стол и крепко прижал ее ногой.
В комнату влетел охранник.
— Что такое? Что произошло? Что он сделал? — нервно заговорил он, переводя непонимающий взор с раскрасневшейся Аллы, отбежавшей в дальний угол, на меня, невозмутимо сидевшего на своем месте.
— Позовите, пожалуйста, следователя, — ровным голосом обратился я к охраннику. — Я должен сообщить ему кое-что важное по моему делу. Это срочно! И очень важно! Пожалуйста, позовите.
Охранник недовольно поморщился, но потом посмотрел на Аллу — и его лицо приняло то привычное выражение безграничного почтения, с каким простой люд взирает на киноартистов.
— Прошу вас, товарищ Лавандова! — галантно распахнул он перед ней дверь.
Алла быстрым шагом прошла мимо, не удостоив меня взглядом.
Я думал, она захочет вернуть свой дневник, но об этом она и не заикнулась. Она как будто даже сейчас не сомневается в своей победе. Словно на сто процентов уверена, что охранник следователя не позовет, а если и позовет, то тот не придет.
Однако уже через несколько минут следователь заявился в комнату для свиданий.
— Что у вас опять, Носов? — недовольно молвил он.
— Гражданин следователь, возьмите, пожалуйста, тетрадку, что лежит на полу, — с преувеличенной вежливостью попросил я.
Он нахмурился, но поднял тетрадку — и стал ее перелистывать.
— И что это такое? — брезгливо обратился он ко мне.
— Дневник гражданки Лавандовой, в котором она признается в своих преступлениях, — отвечал я.
— Товарищ Лавандова? — немедленно подал голос следователь. Вошла Алла, и он подал ей тетрадь: — Возьмите, это, кажется, ваше.
— Что вы делаете? — заволновался я. — Говорю вам: это ценная улика! Ее надо приобщить к моему делу, а саму Лавандову арестовать! Вы только прочтите, что там…
— Товарищ следователь, он опять идиотничает, — скорбно произнесла Алла. — Это всего лишь конспекты моих ролей, которые он у меня зачем-то вырвал. Покажите их уже ему, чтобы он успокоился.
Следователь грубо пихнул тетрадку мне под нос — и стал ее перелистывать перед моими глазами:
— Ну что, Носов, опять у вас галлюцинации? Вам мало того, что наш психиатр поверил в вашу болезнь? Или это средство подкрепить сомнения Филиппа Филипповича?.. А вам, товарищ Лавандова, — гораздо мягче обратился он к Алле, — вообще не следовало к нему приходить. Зачем вам это нужно было?
На глазах у Аллы появились слезы, которые она всегда умела вызывать по первому требованию.
— Я просто… хотела все-таки понять… зачем он это сделал… — И, не договорив, она выбежала из комнаты.
Следователь, ничего мне больше не сказав, вышел сразу вслед за ней.
На этот раз в камеру я вернулся не только опустошенным, но и как будто заново переродившимся.
Филипп Филиппович искусным плетением своих психиатрических словес едва не уверил меня в том, что я сумасшедший. Да и немудрено мне было усомниться в своем душевном здоровье ввиду происшедшего со мной за последнее время. Но уж теперь-то я не поддамся ни на чьи уговоры, трюки, комбинации — и что там еще может быть. Теперь я наконец знаю всю правду. И даже «ценой спасения своей жизни», как вечно повторял следователь, не собираюсь называться Носовым. Я бы и вообще никем посторонним никогда не назвался, а уж подобным паршивцем — так тем более.
Когда ко мне вновь пожаловал Филипп Филиппович, я ему так и заявил:
— Доктор, я думаю, пора заканчивать наши игры. Я не Носов — и не могу им быть ни при каком раскладе.
Психиатр удивленно вскинул брови. Он уже привык, каким податливым я был с ним в последние несколько дней, поэтому, видно, не ожидал, что я вдруг дам задний ход.