жков веревкою и привешивают к ней небольшой колокольчик или гремушку. Часов в 7 или в 8 вечера целые хороводы девушек, женщин, молодых людей и мужиков собираются, по уговору, к одному двору, и здесь начинается праздник. Поют, танцуют и т. п. Потом двигаются к околице медленно, с пением и пляскою. Русальщики идут впереди, держа покрытую пологом лошадиную голову; за ними скачут испачканные сажею парни (так наз. помелешники и кочерешники) и бьют длинными кнутами русалок, побуждая их идти веселее и бодрее и как бы охраняя главных русальщиков. Выйдя за околицу, эти охранители разом делают несколько холостых выстрелов из ружей. Несколько смелых девиц или женщин берут в руки с двух концов палки, и по этим палкам ходят две или три удалые девицы, пляшут и скачут взад и вперед. Это делается у них в знак особенной чести, оказываемой ими провожаемой русалке. Наконец, приступают к снятию пологов, бросают в знак погребения русалки лошадиные головы в яму, в которой они и валяются до будущей весны. Потом все тихо возвращаются домой». Песни во время обряда поются хороводные: «Во лузях» и др.[1012].
Тот же самый обряд отмечен еще в Пензенской губернии[1013]. В Пенз. у. «на крапивное заговенье, после Св. Троицы, провожают русалку (весну): надевают на палку что-то вроде лошадиной головы из соломы; эту палку несет один человек, на плечи которого кладутся две палки, поддерживаемые сзади другим человеком. Оба они закрываются пологом; на палки сажают мальчика, которому дают повода от этой головы. Таким образом устроенная русалка обыкновенно вечером, при множестве народа, с песнями идет чрез деревню в поле, где ее разламывают и возвращаются домой»[1014].
В городе Черном Яре Астрах. губ. в заговенье на Петров пост девицы бросают венки в воду; это сопровождается русалкою: несколько человек, покрытые парусом, образуют как бы длинное животное; некоторые из них держат на палке лошадиный череп, убранный сбруею, как живой; один вожатый наряжается в странное одеяние и погоняет так называемую русалку»[1015].
В Лукояновском уезде Нижегородской губернии «в русалкино заговенье наряжают кого-нибудь лошадью, подвешивают под шею колокольчик, сажают верхом мальчика, и двое мужчин ведут под уздцы в поле, а позади весь хоровод, с громкими прощальными песнями, провожает и, придя в поле, разоряет наряженную лошадь с разными играми: это значит «проводить весну»[1016].
В Городищенском у. Пенз. губ. проводы весны совершаются в первое воскресенье после Троицы так: когда стемнеет, берут лестницу, обтягивают ее пологом; два мужика в вывороченных тулупах, с кривляньями и криком, берут ее за оба конца и несут по улице; впереди идет третий, неся лошадиный череп, в который бьет рычагом; за ними бежит толпа мальчишек, парней, девушек и детей, с диким хохотом и криком[1017].
В гор. Саратове проводы весны бывают в последнее воскресенье перед Петровым постом и происходят так. После обеда собирается огромная толпа черни обоего пола; на лугу делают чучело в виде лошади, с разными грубыми приборами, и молодые парни носят его по лугу взад и вперед, в сопровождении многочисленного народа, но без песен[1018].
Из восьми описанных случаев в трех – обряд с ряженым конем носит название «проводы русалки» и в трех же – «проводы весны». Но все восемь случаев имеют безусловное отношение к русальским обрядам, совпадая с ними по времени. Все они происходят в один и тот же день, в заговенье на Петров пост, известное во многих местах под названием «русальского заговенья». В трех случаях ряженый конь отожествляется с русалкой.
Можно думать, что местное, нерехотское, название этого всехсвятского заговенья – конюковка[1019] – получило свое происхождение именно от этого обряда с ряженым конем.
Но подобные же обряды (а точнее сказать, игрища) известны и в разные другие сроки: на Святках, на Масленице, в Юрьев день, на свадьбах.
Мы не будем здесь описывать эти нерусальные обряды с конем. Частью они описаны нами в прежней нашей статье «К вопросу о русалках»[1020]. Укажем здесь только цитаты. Святочные игрища с конем описаны для Тюменского у. Тобольской губ.[1021], для Сольвычегодского у. Вологодской губ.[1022], для Вышневолоцкого у. Тверской губ.[1023]; упоминаются в Онежском у. Арханг. губ.[1024]; особый совсем вид имеют в Череповецком у. Новгородской губ.[1025] и в Смоленской губ.[1026].
В Керенском у. Пенз. губ. «при провожании Масленицы молодые ребята делают коня, который идет в конец села с разными криками и прибаутками толпы»[1027].
Рязанский обряд с ряженым конем в Егорьев день, 23 апреля[1028], имеет совершенно особое значение: это обрядовый обход скота перед выпуском его в поле весною.
В Казачьей Слободе Тамбовской губ. в первый день по свадьбе утром два мужика рядятся конем и, посадив на коня мальчика, ходят по дворам и пляшут; лошадь эта «изображает собою будущую добрую и плодовитую кобылицу молодых»[1029].
Укажем, для сравнения, на два обряда с конем у финских народов. Мордовский обряд «проводов весны» с ряженым конем совпадает во всем с нашим обрядом проводов русалки. У мордвы Лукояновского уезда прежде известен был обряд «проводов весны», совершаемый «после Троицына дня». Девушки устраивали подобие лошади, накрывали его пологом, подвешивали на шею колокольчик, сажали верхом мальчика; все это несли закрытые тем же пологом молодые парни и в таком виде проходили по всему селу. Сзади следовал хоровод с песнями, вроде следующей: «Девка хорошая Татьяна. – Почему хороша? – Потому она хороша, что рубашка на ней красивенькая, рукавчики у ней долгенькие, глазки у ней черненькие и ножки толстенькие»[1030].
Эстонское сказание любопытно для нас как лишнее доказательство пока неясной для нас близости русалки к коню в народных поверьях. Эстонская русалка (Naek, Wessi-hallias), прекрасная девушка на морском берегу, которая иногда вдруг превращается в жеребчика и присоединяется в этом виде к играющим детям; когда дети садятся на нее, она увеличивается, так что на нее усядутся до дюжины детей и катаются; но как только кто-нибудь произнесет nаеk, лошадь и седло на ней исчезает, оставя на берегу ряд седоков с растопыренными ногами и разинутыми от недоуменья ртами[1031].
Подводя итоги всем имеющимся в нашем распоряжении данным о проводах русалки, заметим прежде всего, что этот обряд должен быть назван преимущественно южновеликорусским. Из 25 приведенных выше описаний обряда белорусских только 5, из трех разных губерний: Могилевской (три сообщения), Минской и Черниговской, тогда как великорусских 20, из восьми губерний: шесть сообщений – из Рязанской, пять – из Саратовской, по два – из Тамбовской, Пенз. и Астраханской, и по одному – из Тульской, Симбирской и Нижегородской.
У малорусов обряд проводов (равно как и похорон) русалки никем не отмечен. Но малорусские русальские обряды в десятый понедельник после Пасхи имеют нечто общее с проводами, а именно: угощение под открытым небом[1032], а среди малорусских русальных песен находим и эту:
Проводили русалочки, проводили,
Щоб вони до нас не ходили[1033].
Временем совершения обряда является гл. обр. заговенье на Петров пост, т. е. первое воскресенье, следующее за Пятидесятницей; этот срок указывается в 13 великорусских сообщениях и в одном белорусском. Затем следует первый день Петрова поста: 5 великорусских сообщений и одно белорусское. По одному разу названы: вторник Русальской недели, воскресенье перед Петровым днем и канун Троицы, и два раза, оба у белорусов, – день Ивана Купалы.
Куда провожают русалку? Обрядовые песни гласят, что русалок провожают в лес. В белорусской песне поется:
Весьма замечательно, что подобные песни поются и у малорусов, у которых обряда проводов русалки не отмечено:
Проведу я русалочку до бору,
Сама я вернуся до дому[1035].
И в обрядах ряженую русалкой девицу провожают иногда «к кустарнику, версты за две за село» (Гомельск. у. Могил. губ.). «За лес» бегут изгоняемые русалки в Тульской губ., а в Новгород-Северском у., прогоняя русалку, ходят в лес, где угощаются.
Но необходимо помнить, что проводы русалки совершаются и в безлесных губерниях, напр. Саратовской и Астраханской. Быть может, этим отчасти объясняется то обстоятельство, что в обрядах мы встречаемся с «бором», с лесом, реже, чем в песнях. В одном рязанском случае ряженую русалку прогоняют на землю соседней деревни, куда ее «не пускают» едва ли не жители этой последней деревни.