По вопросу о лишении церковного поминовения самоубийц народное воззрение в общем согласно с учением православной церкви, которая с глубокой древности предписывает лишать самоубийц церковного поминовения[1137].
К § 6. В Вологодской губ. «о душах самоубийц думают, что они идут к диаволу. «Душу дьяволу отдал». Есть поговорка о самоубийце: «черту баран»[1138]. «Кто удавится – черту баран», т. е. поступает под власть черта[1139]. «Ободранный баран черту готов», – прокричал эти слова парень и бросился в воду. Черти его сцапали и утащили в свой вертеп[1140].
«Як хто убьецця с качели, то буде чертова жертва»[1141].
«Всякому человеку на роду написано, какою смертью и когда умереть; а пьяницам – нет. Пьяница сам от себя погибает. Пьяница где обопьется, там ему и могила. Как ангелы-хранители отступятся от пьяницы, так черти и задушивают его»[1142].
«Люди злые, как то: знахари, чародеи, утопленники, удавленники, а также и богачи – после смерти остаются на земле до тех пор, пока внутренности их не сгниют. Потом дьявол входит в их трупы, и они начинают ходить по домам»[1143].
К § 7. У белорусов Сокольского у. Гродн. губ. отмечено поверье: душа утопленника пребывает в том речном омуте, где он утонул. Если кто будет купаться в этом месте, то душа утопленника его утопит, а сама оттуда выйдет[1144].
Поверье крестьян Купянского у. Харьк. губ. гласит: «Душа утопленников, тела которых не были вынуты из воды и не преданы земле, каждую ночь в виде собаки приходит к телу и воет на берегу, а потом бросается в воду и там стонет, свистит, кричит: „О-ох! О-ой!”»[1145].
По представлениям галицких малорусов, утопленники купаются по ночам в том месте, где они утонули, или же показываются на месте своей смерти во время каждого новолуния[1146].
«Утопленникы у пивночы выходят из воды, распалюють огонь и гриюцця коло его; кажуць, шо воны до тих пор не обсохнуть, покы не буде Страшный суд»[1147].
К § 8. Среди «Сказаний уральских казаков», записанных Иоас. Игн. Железновым (1821–1863), есть сказание о «проклятых»[1148]: путник-казак разговаривает с «проклятым», который рассказывает про свое житье-бытье. Извлекаем из этого рассказа наиболее важное для нас.
«Я проклятой. Я такой же был человек, как и ты, как и все люди. Да вот попал в дьявольское обчество и почитай на одном коне с дьяволами сижу. Мать (меня) прокляла; „не в час” лихое слово молвила и погубила меня. Правда, сам я тому причиной, на мать руку поднял… с пьяных глаз возьми да и толкни матушку в грудь. Этого матушка не стерпела, плюнула мне в рожу, да и сказала: „Будь же ты за это, анафема, проклят!” В тот же миг подцепили меня дьяволы и увлекли в свое сонмище. Теперь и исполняю поведенное мне дьяволом. Слоняюсь по миру между людьми, отыскивая таких девушек, иль-бо малодушек, кой по полюбовникам или по мужьям тоскуют, примазываюсь к ним… Ведь я во плоти. Опять и то, если б я и не хотел, так дьяволы приневолят: я в их власти. Что прикажут, то и исполняй. А вздумай-ка ослушаться, беда: так отстегают железными, раскаленными прутьями, что в другой раз не захочешь супротивничать…
Есть (среди проклятых) мальчики и девочки. Эти, глядя по возрасту, около дома шишлят: мальчики дрова собирают, провизию запасают, а девочки есть готовят, одежду починяют, новую шьют, все по домашности. Мальчишки, невидимо от людей, ходят по домам, по базару, по мясным рядам, выглядывают, где что положено без молитвы, и от всего этого берут по малости, чтобы хозяевам невдогад было. Бывают (среди нас) и средственных лет мужчины и женщины, да редко, а все молодежь одна да мелюзга. А сами мы не растем и не стареемся: как кого в каком возрасте застанет проклятие, так тот в таком возрасте и остается на всю жизнь; а жизнь наша долга, до второго пришествия, до суда Страшного.
В одиночку живем – где приведется, а домами живем завсегда под водой, на дне озера, прудов, стариц, вобче в стоячих и тинистых водах, где никогда не бывает водосвятия, куда и по воду никто не ходит.
В Баскачкиной ростоши (овраге, соединяющемся одним концом со старым руслом Яика) живут истовые черти с душами опивиц, удавленников и утопленников, вобче с душами тех, кто сам на себя руки накладет. А мы (проклятые) с самоубивцами не якшаемся, наша жисть особая: мы, проклятые, во плоти, а они, самоубивцы, бесплотны. Мы живем в свое удовольствие, на всей своей воле, а они – вечно в цепях, вечно в хомутах, вечно под огненным кнутом. И сами черти с нами мало живут; у них свои особые собранья. У нас, в наших притонах, только для надзора, для порядка, живут поочередно несколько чертей.
В некоторые дни и сами черти дают нашему брату вольготу: весь Великий пост, все Оспожинки, все те дни, в кои люди постятся и молятся. Вот в это-то время и собираемся мы в притоны и заводим танцы, пляски и всякие игрища. А раз в году, в понедельник на Фоминой неделе, все шуты и все шутовки беспременно должны являться в притоны; в этот день делается нам перекличка, поверка.
Я хоша и во плоти, но не полный человек. Тоже и шутовка: хотя и во плоти, но и она не полный же человек. А неполный человек с неполным человеком не может соединяться; для этого нужно, чтобы хоша один человек был полным человеком… Спина корытом бывает не у нас, а у настоящих чертой: у них и хвост»[1149].
§ 8, а. Белорусы Волковыского у. Гродн. губ. верят, что удавленники, утопленники и все самоубийцы могут ходить по смерти, так как их душами владеет черт[1150].
В Обоянском у. Курской губ. «простолюдины верят в хождение по ночам тех из мертвецов, которые были особенными грешниками в жизни»[1151].
§ 8, б. «Самоубийцы не дают покою близким, снятся»[1152].
§ 8, д. Утопленники любят вредить людям, между прочим топят их; иногда показываются людям в разных видах, напр. в виде коня; кого такой конь обнюхает, тот умрет. Человеком утопленник является то весь белый, то черный, как уголь, и с очень длинными волосами[1153].
§ 8, е. Вотяцкие вумурты (водяные) возят дрова для отопления своих домов на лошадях, причем «лошади эти – превращенные люди, которых вумурты хватают во время купанья»[1154], т. е. утопленники. Один вологодский самоубийца, явившись во сне, «говорил, что их шестеро носят Сатану на голове»[1155].
§ 8, з. «Злые люди-покойники (как то: знахари, чародеи, утопленники, удавленники, а также богачи), блуждая ночью по домам, дышат (хухукают) ночью над детьми, отчего дети скоропостижно умирают. Пугают часто ночью живых по домам, иногда до полусмерти; убивают животных и даже людей, которые делаются после смерти черными»[1156].
Статья П. Ефименко «Упыри» напечатана в «Киевской старине», 1883, № 6, с. 371–379.
§ 8, и. «В Вяземском у. Смол. губ. домовые и дворовые считаются душами умерших без покаяния мужчин»[1157].
«Водяные похищают людей, понравившихся им. Похищенные водяным мужчины становятся такими же водяными, а женщины – русалками»[1158]. По верованью крестьян Купянского у. Харьк. губ., «водяные – это люди утонувшие, тела которых не были вынуты из воды, не преданы земле (незапечатувани)»[1159].
Водяные произошли от воинов фараона, потонувших при переходе евреев через Чермное море (Рязанский у.)[1160].
§ 8, к, с. «В иных местах Вологодской губ. думают, что в каждом вихре заключены мужчина или женщина, которые „запрокляты”»[1161].
К § 11. Есть еще известия, что на могилы заложных садили деревья (а по другим, деревья сами вырастали на крови).
Такие деревья считались заклятыми, т. е. неприкосновенными. В гор. Великом Устюге сохранялось предание о Заумарковой могиле: «Заумарко пьяный зарезал жену и маленького ребенка, а сам сгорел от вина; все семейство было похоронено без отпевания в одной могиле; посаженная, по тогдашнему обычаю, на могильном кургане сосна называлась Заумарковой и считалась заклятой: никто не решался ее трогать до последнего времени; пень ее показывают и ныне»[1162].
По преданью пензенской мордвы, из крови двух растерзанных волками сестер-девушек выросли две липы, которые почитаются «прощеными», т. е. целебными. Рассказывают, что когда один русский мещанин гор. Троицка хотел срубить их, то при первом ударе топора из лип брызнула кровь[1163]. Вырастанье на могилах убитых деревьев и растений, сделанная из которых дудка чудесно поет, – широко распространенный сказочный мотив[1164]