– Погодите… а цветок?
– Что – цветок?
– Ну цветок есть у него в кармане?
Криминалист молча показал ей полиэтиленовый пакет, в котором лежала увядшая бледно-розовая хризантема.
Из ангаров они вернулись поздно, Полина попросила отвезти ее в гостиницу, чтобы в тишине иметь возможность почитать материалы и свести их с тем, что она узнала и увидела сегодня. Кучеров проводил ее до номера и сказал, что утром зайдет в прокуратуру с отчетом Речковского о таксистах.
В номере Каргополова в первую очередь встала под душ, а уж потом, закутавшись в халат, устроилась в кресле с телефоном, чтобы позвонить Льву.
– Поздновато гуляете, дамочка, – сказал муж. – Заработалась?
– Пока я пыталась понять, что произошло с первыми двумя, погиб третий, – удрученно пожаловалась Полина. – Чувствую себя виноватой.
– Если не сама его убила, то не терзайся, – рассмеялся Лев.
– Лева, это вообще не смешно. Третий человек погиб…
– Да ты еще толком материалы не изучила, а уже себя винишь в бездействии! Там что – без тебя никто не работал?
– Нет, что ты… оперативники тут отличные, и судмедэксперт… следователь, правда, молодая совсем и, кажется, не очень опытная. Но я разберусь, конечно. Сейчас вот прочитаю все, что уже есть, начну выяснять связь между убитыми…
– Ты поела хоть раз? – перебил муж, и Полина только теперь вспомнила, что выпила утром кофе с каким-то бутербродом – и все. – Молчишь? Значит, не ела вовсе. Поля, мне что – звонить тебе трижды в день с напоминанием о необходимости поесть?
– Ой, Лева… я заработалась просто. Сперва к мэру, потом в прокуратуру, оттуда сразу в морг, а там дернули на новый труп. Пока все осмотрели, расписали… Сейчас закажу ужин в номер, честное слово, – пообещала она, и муж тут же потребовал:
– Мне пришлешь фото ужина. И не спорь.
– Домостроевец!
– Будь это так, ты бы сейчас дома суп варила и уроки у дочери проверяла.
– Ладно-ладно, я все поняла. Как дети?
– Иван давно спит, а Инка все пишет и пишет, как Пушкин.
– Да скорее как Баженов.
– Это кто еще?
– Театральный критик девятнадцатого века, – объяснила Полина, сама узнавшая о существовании такового только в поезде по дороге в Осинск.
– Это куда же дочь наша метит-то? В богему? – притворно ужаснулся Лев. – Но, с другой стороны, это лучше, чем в прокуратуру.
– Лева!
– Ладно, шучу. В общем, пишет весь вечер.
– Ты ей напомни, что она мне обещала прислать на почту свою статью, – попросила Полина. – Пора мне ужин заказывать и за дело браться. Целую. Завтра позвоню.
– Буду ждать.
Заказав ужин и действительно отправив мужу снимок сервированного столика, Полина, конечно, тут же забыла о его существовании и углубилась в чтение материалов, даже не заметив, как за окном совсем стемнело и зажглись фонари.
«Отпуск мне нужен. Хороший такой отпуск, полноценный, со сменой обстановки. Полететь куда-нибудь… да, к морю бы хорошо, еще ведь можно купаться. Или просто лежать на пляже, прихватив плед и какую-нибудь книгу. Да, точно. Так будет правильно. Человек должен отдыхать, невозможно при моей профессии не перезагружать голову, иначе сравняешься с пациентами. Чужие проблемы и странности заразны, кто бы что ни говорил. И от них всегда хочется отмыться – что после работы, что в отпуске. Поэтому я так люблю море».
Море… огромная сине-зеленая водная гладь, простирающаяся на многие километры, так, что не видно очертаний берега. Так хорошо отплыть подальше, лечь на спину, раскинуть руки и смотреть в небо, которое является словно бы зеркальным отражением. Море снизу, море сверху… Жаль, что нет возможности туда поехать, да и вообще за всю жизнь подобное удалось лишь пару раз.
Опять звонила Кику, истерила, как обычно, без повода. Откуда вообще в женщине может быть столько истерики? Как в таком небольшом теле помещается такое количество негативной энергии? Даже не разрушительной – какой-то бестолковой, ненужной? Любую проблему можно решить спокойно, но Кику, конечно, всегда была иного мнения. По-настоящему ее любил только отец. Да, отец… а сейчас у нее есть лишь старенький садовник Аристарх Соломонович, который, кажется, жалеет Кику и считает ее не совсем нормальной. Положа руку на сердце так думает не он один. Даже секретарша Маша порой позволяет себе сказать, что Дина Александровна ведет себя как подросток в пубертатном периоде. Кстати, это она в точку – похоже, Кику остановилась в эмоциональном развитии где-то в возрасте четырнадцати лет. Она делает все, чтобы вывести из себя мачеху, и при этом никак не желает жить от нее отдельно. У них классический конфликт отцов и детей, с той лишь разницей, что Кику уже тридцать четыре.
В телефоне звякнуло оповещение – пришло письмо. Почтовый ящик наверняка полон, вчера и сегодня не было времени проверять, это неправильно. Во всем должен быть порядок и система, нельзя заставлять людей ждать ответа, это неприлично.
«Откуда у меня в лексиконе взялось это слово – „неприлично“? Так вообще никто не говорит давно. Собственно, само понятие о приличиях размылось так, словно было написано на песке. Тьфу – ну точно, в отпуск пора, все сравнения пошли с морем… Прилично, неприлично… кто теперь вообще задумывается об этом? Все руководствуются собственными желаниями, пусть даже сиюминутными. Мне удобно – значит, так правильно, и не волнует, что это может мешать кому-то другому. Зачем учитывать чужие интересы? Это энергозатратно. Но, может, так и надо, а мои теории устарели? И я подхожу к клиентам не с той меркой, что должна работать сейчас? Я даю неактуальные советы и закладываю устаревшие установки? Нет… это просто усталость. Отпуска не было два года, столько навалилось… Надо, надо куда-то ехать».
Но пока о море оставалось лишь мечтать, а в реальности, которая диктовала свои условия, было мятое крыло машины, которое нужно срочно заменить и покрасить, потому что ездить с таким дефектом неприлично. «Вот, опять! Опять это „неприлично“, как будто кому-то есть дело до моей машины! Почему я не могу избавить себя от этих замшелых представлений, от этих комплексов? Ведь в этом тоже есть что-то нездоровое, вот в такой зацикленности на чистоте, на аккуратности, на внешнем виде… Почему я хочу и могу помочь всем, но только не себе? Потому, что мне так комфортно, и я это признаю, да. Только так я чувствую покой».
Звонок в автосервис и последовавший разговор со знакомым автослесарем вернул душевное равновесие – машину заберут сегодня и вернут через три дня в самом лучшем виде, в этом можно не сомневаться, авария была не первая. Искусство вождения автомобиля давалось ему с трудом, но тут скорее была вина окружающих – даже если ты едешь, соблюдая все правила, всегда найдется автохам, действующий с ними вразрез. «Ну все, машинка моя будет в порядке, с новым крылом. Лёха ее хорошо покрасит, так, что не отличишь. А пока придется пешком».
Кику позвонила около двенадцати – для этой женщины понятие времени, похоже, вообще не существовало. Она могла побеспокоить и среди ночи, абсолютно не считаясь с тем, что людям с утра на работу, так что звонок в полночь – это еще хорошо.
– Ну что еще у тебя стряслось?
– Что за дурацкий вопрос? Ты психотерапевт или кто?
– В двенадцать ночи я «или кто», потому как хочу спать, что тут удивительного?
– А мне нужна помощь. Срочно.
– У тебя всегда все срочно. До утра не подождет?
– Нет! Мне сейчас надо с кем-то поговорить.
«Ох ты ж… ну почему ты хочешь говорить именно со мной, у тебя что – никого больше нет?»
– Хорошо, говори, я слушаю. Если услышишь в трубке храп – не удивляйся, продолжай.
– Вечно ты… Слушай, меня пригласили на свидание. Ну, что ты молчишь-то?
– А что сказать? Вау, повезло? Ты красивая интересная женщина, почему бы кому-то не пригласить тебя на свидание?
– Да? Ты так считаешь?
– Странно, почему так не считаешь ты. У тебя зеркало есть? Так загляни в него и убедись – оттуда на тебя посмотрит ухоженная, красивая женщина с тонкими чертами лица, прекрасной кожей и очаровательной улыбкой. У нее восхитительные волосы, изящные запястья, длинные тонкие пальцы. А если она улыбнется, а не сведет брови к переносице, то будет просто красавицей. Кику, откуда в тебе эта неуверенность?
– Не знаю… похоже, что только ты говоришь мне такие слова и лишь ты замечаешь эту красоту. Ее не вижу даже я.
– Вот потому ее и не видят остальные. Ты должна показать другим, как нужно тебя любить, – но это возможно только в том случае, если ты будешь делать это сама. Это же просто, Кику.
– Не знаю…
– Ты слишком много времени проводишь со своими цветами. Может быть, пора сменить окружение? Живые люди тоже, знаешь ли…
– Ой, прекрати! Цветы не могут обидеть или предать. Они могут только отцвести, но ведь в следующем году распустятся снова. А люди… от них только и жди подвоха.
– Кику, перестань. Если тебя позвали на свидание – сходи, от тебя не убудет.
– Ты говоришь это для того, чтобы сейчас я от тебя отстала? Хорошо. Спокойной ночи! – и Кику бросила трубку.
«Истеричка… И меня же еще обвинила. Не надо было вообще отвечать на этот звонок, ведь было понятно, чем кончится».
– Зачем вы входили в оранжерею, матушка?
Голос Кику сегодня звучал особенно отвратительно – у Аниты с утра разболелась голова, и теперь истеричные нотки и требовательный тон падчерицы только усугубляли и без того не самое лучшее состояние.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – деревянным голосом ответила Анита, вяло помешивая в чашке чай с ромашкой.
– Ах, не понимаете?! Ну еще бы! Это ведь не ваша оранжерея, не вы вкладываете туда деньги и труд!
– Особенно труд, – не смогла удержаться от едкого замечания Анита. – Что же тогда делает Аристарх Соломонович, если трудишься, оказывается, ты?
– Это не ваше дело! – отрезала падчерица. – Его труд, кстати, на вашем месте я бы тоже уважала! Или вы цените только тех, кому платите сами?