Кучеров убрал телефон в карман и объяснил внимательно наблюдавшей за ним Полине:
– Наш юный друг Речковский изъял ноутбук в квартире Урванцева, а сейчас плавно движется в сторону места жительства Венгерова. Нам, стало быть, достался Колыванов, вернее, его вдова.
– Знаете, Слава, что меня больше всего не устраивает в моей профессии? – спросила Полина, шагая рядом с оперативником по направлению от площади. – Вот эта постоянная сопричастность к чужому горю. Мне иногда кажется, что оно заполняет меня до такой степени, что вот-вот выплеснется через край. У вас не бывает такого?
– Бывает, – коротко кивнул Вячеслав, и Полина с интересом спросила:
– И что вы тогда делаете?
– Пью, – так же коротко объяснил он. – А если не могу остановиться, уезжаю в деревню и сдаюсь деду. Тот за неделю делает из меня человека и объясняет, что для того я в полицию и пошел, чтобы чужое горе сделать меньше – или хотя бы наказать тех, кто его причинил. Дед у меня уникальный, всю жизнь в милиции отработал, на пенсию вышел – в деревню попросился, участковым. Потом обучил себе сменщика – и на покой. Но вся деревня по старой памяти к нему бегает, чуть что случись. Так что мне как-то стыдно распускаться. А вы чем спасаетесь?
– Стихами, – улыбнулась Полина.
– Читаете?
– Не поверите – пишу сама.
– Да ладно! – изумленно протянул Кучеров и даже приостановился. – Вот бы ни за что не подумал.
– Что – не выгляжу романтичной дамой с томной негой в очах? – хмыкнула Полина, испытывая неловкость за свое неожиданное признание. Об этом ее способе разгрузки знал только Лев, даже родной сестре Полина никогда не показывала того, что писала в минуты, когда чувствовала, что не может справиться с тяжестью на душе.
– Я таких никогда не видел. Но вы, скажу честно, не казались мне до этого момента склонной к романтике и стихам.
– Ну да – сухарь в погонах.
– Я мог бы сейчас начать переубеждать вас, но боюсь показаться наглым. Поэтому давайте опустим эту часть и перейдем сразу к стихам, – предложил Кучеров совершенно серьезно, и Полина уточнила:
– То есть вы хотите, чтобы я вам что-то прочла?
– А на что еще похоже? Я просто не в курсе, как принято о таком просить, потому – как умею.
– Ну тогда я прочитаю как умею, потому что не актриса и даже не поэт. – Полина остановилась, отошла с тротуара под куст рябины, чтобы не мешать гуляющим прохожим, и заговорила, не глядя на Кучерова:
Когда не ждешь – приходит тишина
Звенит в окне, на улице, на крыше,
И музыка сомнением полна,
Ее берешь руками, но не слышишь…
Поэзия – пустая красота,
В ее саду не место урожаю.
Не для души – для чистого листа
Я в нем цветы осенние сажаю.
И мне самой так сладко умирать
Под небом сада, птицами звенящим,
Что вряд ли кто-то сможет мне соврать
О том, что было в жизни настоящим[1].
Вячеслав, чуть приоткрыв рот, потрясенно молчал, и Полине вдруг сделалось совсем неловко, словно она сделала что-то очень неуместное. Да так, в общем-то, и было – никогда прежде она не открывала эту часть себя никому.
Полина неловко повернулась, чтобы сойти снова на тротуар, но потеряла равновесие и оказалась в объятиях Кучерова, который успел шагнуть к ней и подставить руки, а попутно его губы скользнули по ее щеке. Ситуация стала еще более странной и неловкой, Полина поняла, что краснеет, а лицо и уши Вячеслава стали пунцовыми.
– Слава… отпустите, пожалуйста, – попросила она шепотом, почувствовав, что Кучеров вовсе не собирается ослаблять хватку.
– Извините меня… – пробормотал он, убирая руки. – Хорошие… стихи.
– Спасибо.
До конца улицы дошли молча. Полина ругала себя за болтливость и за то, что поставила Кучерова в неловкое положение, и он теперь мучительно ищет возможность как-то это исправить.
– Слава… давайте забудем, – попросила она, собравшись с духом. – Как-то странно все… вышло.
– Вы меня извините, Полина. Тут атмосфера какая-то нерабочая, расслабляющая. Вот я и забыл, что по делу приехали, а не на свидание. Виноват, больше не повторится.
Полина кивнула, все еще испытывая неловкость и чувствуя прикосновение губ Кучерова к своей щеке. Она изо всех сил сдерживала желание поднять руку и потереть это место, как будто там мог остаться отпечаток или след.
«Каргополова, ты спятила? У тебя муж и двое детей, а ты тут разгуливаешь с оперативником, читаешь ему стихи, да еще провоцируешь к поцелуям!» – негодовала она внутри себя, но где-то глубоко-глубоко ей было приятно, что ею может заинтересоваться мужчина. Такой, как майор Кучеров, например…
Дом, в котором жила семья убитого Максима Колыванова, был двухэтажным, старой постройки, на восемь квартир. Такие строения уже давно идут под снос как не подлежащие капитальному ремонту, но этот дом выглядел чистеньким, ухоженным и вызывал приятные эмоции. Возможно, дело было в просторном дворе, обсаженном со всех сторон тополями и рябинами, красные кисти которых сейчас, в ярком солнечном свете, казались небольшими фонариками и очень украшали пространство. Полина окинула взглядом беседку, в которой виднелись длинный стол и скамьи, и с удивлением отметила, что там явно накрывают к празднику – лежали клеенчатые скатерти, стояла стопка тарелок, а в самой беседке суетились три женщины. При появлении посторонних они умолкли и настороженно уставились на приближавшихся Полину и Вячеслава.
– Добрый день! – поздоровался Кучеров, сразу направляясь к беседке. – Праздновать собираетесь? – Он кивнул на стол, и одна из женщин, та, что была постарше, отозвалась:
– Собираемся. А что – нельзя?
– Да отчего же… даже нужно, наверное. А не подскажете, Колыванову Наталью Васильевну где мы можем найти?
– Колыванову? – нахмурилась женщина. – А вам она зачем?
– Поговорить.
– У человека горе, а вы с разговорами…
– Мы не из любопытства. – Кучеров развернул удостоверение, то же сделала и Полина. – Мы ищем того, кто убил ее мужа, и нам очень нужно поговорить с Натальей Васильевной, если она дома.
– Дома, где ж ей быть, – чуть смягчила тон женщина. – Который день уже не выходит, дочку ее я в садик вожу и забираю. А Наталья совсем… вроде как умом тронулась, лежит и смотрит в стенку. Там сейчас мать ее.
– Спасибо. А вот еще вопрос – скажите, сам Максим… он какой был? Ну в смысле – что за человек?
– Максимка-то? Обычный, – пожала плечами соседка. – Работал, не выпивал, дочку любил.
– А в последнее время он никак не изменился? – вмешалась Полина. – Ничего нового в поведении не появилось?
– Да что я, нянька ему? Не знаю. Вроде ничего. Встретит – поздоровается, если сумку прешь тяжелую, так поможет… – женщина пожала плечами и умолкла, но тут заговорила одна из накрывавших стол – молодая чуть полноватая девушка с толстой косой:
– Да как же ничего-то, тетя Валя! Макс последние пару месяцев с телефоном не расставался. Даже с Аленой выйдет гулять, сядет на лавку – и в телефон. Девчонка бегает без присмотра, а он…
– Ой! – отмахнулась тетя Валя, наматывая на руку посудное полотенце и распуская его обратно. – Вы сейчас все в телефонах сидите, носа из них не высовываете.
– Все, да не все! – настаивала девушка, теребя растрепавшийся кончик косы. – Макс раньше таким не был и уж Аленку-то никогда из вида не выпускал.
– То есть ваш сосед прежде не уделял столько внимания гаджету, как стал делать это в последнее время, – уточнила Полина. – А вы давно это заметили?
Девушка на секунду задумалась:
– Где-то с начала лета. Может, даже с мая… вот прямо четко – словно подменили, телефон этот как из руки у него рос, все он там строчил что-то.
– А к нему никто не приходил? Может, друзья какие-то?
– Новых никого не было. А так… ну забегали, конечно, по старинке – мы же тут все в одной школе учились, город-то небольшой. Кто не уехал, продолжают общаться, – объяснила девушка. – Но новых людей не было, нет.
– Может, ваш сосед просто увлекся какими-нибудь играми в сети? – спросил Кучеров, глядя куда-то поверх головы собеседницы. – Сейчас ведь много всяких приложений, установил – и играй, компьютер даже не нужен.
– Слушайте, вы что же, думаете, я не отличу, когда человек в игрушку играет, а когда сообщения пишет постоянно? – насмешливо поинтересовалась девушка. – У меня, поди, тоже соцсети имеются.
– И вы, значит, уверены, что Максим кому-то писал?
– Абсолютно точно. И явно не хотел, чтобы об этом узнала Наташа, потому и торчал на улице постоянно.
Полина с Вячеславом переглянулись. Похоже, версия о сайте знакомств была не так уж плоха.
Поблагодарив соседок за помощь, они направились ко второму подъезду, где находилась квартира Колывановых.
Вдова выглядела абсолютно невменяемой. Молодая женщина, похоже, была настолько потрясена гибелью мужа, что утратила связь с реальностью и абсолютно не понимала, что происходит, погрузившись в свое горе и не замечая ничего вокруг. Когда ее мать впустила Полину и Вячеслава в квартиру и провела в комнату, женщина даже не пошевелилась, так и осталась сидеть в кресле, вцепившись в подлокотники и глядя в стену, на которой висела большая фотография в рамке. На нижнем уголке Полина заметила траурную ленточку – похоже, портрет повесили недавно. Мать Натальи, представившаяся Марией Константиновной, тихо сказала, обращаясь к Кучерову:
– Вот так уже который день… когда же можно будет тело-то забрать? Похоронить бы по-людски, может, и у Натальи тогда в голове бы прояснилось… а то как же – мужа убили, а похоронить не дают… – Она тихо всхлипнула, прижав к лицу край фартука.
– Пока не закончены следственные действия, тело вам не выдадут, к сожалению. Я все понимаю, но… такой порядок, – негромко ответил Кучеров. – Где мы с вами можем поговорить? А Полина Дмитриевна тут уж сама… она женщина, ей будет проще…
– Идемте в кухню, – всхлипнула Мария Константиновна.