В ходе моей профессиональной деятельности со мной часто консультировались как с экспертом по вопросам установления гибели мозга. В каждом рассмотренном случае оно оказалось вполне достоверным диагнозом. Во всех случаях функционирование мозга отсутствовало, причем этому не предшествовала неудача при оказании помощи. К телу, органы которого передаются для использования в качестве трансплантата или для научных целей, относятся с осторожностью и тщательно контролируют в медицинском отношении. Только квалифицированные специалисты уполномочены устанавливать наступление смерти и диагностировать гибель мозга. И все они давали присягу, как и я.
В Германии закон о трансплантации регулирует все процессы, права и обязанности, связанные с донорством органов и тканей, с целью предотвращения их неправомерного использования[24]. Система в Германии и большей части Европы хорошо проработана, надежна и прозрачна. Органы не извлекаются незаконно, а торговля ими строго запрещена. Тем не менее время от времени возникают громкие скандалы, связанные с донорством органов. Порой случаются манипуляции с листом ожидания в пользу того или иного реципиента органов, что является наказуемой практикой, которая может нанести серьезный ущерб системе донорства. Одной манипуляции достаточно, чтобы разрушить доверие людей. Но это крайне редкие, единичные случаи; нет никакого систематического мошенничества, но есть тысячи успешных трансплантаций и десятки тысяч людей, в срочном порядке нуждающихся в органах.
Почти в двух третях случаев донорство органов отменяется потому, что отсутствует согласие родственников. Вот почему так важно носить с собой удостоверение донора органов и заблаговременно обсуждать с семьей свою позицию. Между прочим, Церковь объявила донорство органов актом благотворительности. Но после смерти человека кто поговорит об этом с его родными? Такой разговор нелегко дается даже врачам и священнослужителям: скорбь и боль слишком сильны.
Независимо от того, внезапной или освобождающей была смерть, тот факт, что это событие окончательное и бесповоротное, обычно осознается лишь тогда, когда оно действительно происходит. Мы подпитываем в себе спасительные представления о том, что умерший человек избавился от страданий и отныне он будет покоиться с миром. Эти мысли вполне понятны, но в то же время потенциально смертельны для другого человека, нуждающегося в донорском органе.
Желание, чтобы тело умершего осталось нетронутым, чтобы его запомнили именно таким, вполне можно понять, особенно если покойный имел длительную историю болезни. Но со смертью начинается гниение тела и его тканей, естественное разложение, о котором скорбящие забывают, стоя у могилы.
То, что останется от человека, – это не тело, а как раз органы и ткани, которые были подарены другим из благотворительных или чисто прагматических соображений. И даже родственники, чувствующие, что не в состоянии согласиться на трансплантацию сразу после смерти близкого человека, все же могут постфактум придать его жизни смысл: роговица остается жизнеспособной до 72 часов после смерти и может быть пересажена в течение этого времени. Она может дать шанс слепому вернуть зрение. Серьезная нехватка роговиц наблюдается не только в нашей стране. В Руанде, где я вместе с коллегами расследовал геноцид[25], существует банк роговиц, дающий возможность простым людям – тем, у кого нет денег лететь в более богатые страны и лечиться там, – снова видеть, в первую очередь детям и молодым. Это ли не утешительная мысль, что ребенок сможет видеть? Что он сможет пойти в школу, получить образование, реализовать свой потенциал? Разве это не может придать смысл смерти?
Церковь теперь признает не только донорство органов, но и вскрытия и даже считает их полезными. Однако лишь немногие соглашаются при жизни завещать свое тело для исследований и обучения. Возможно, понимание того, что мертвые спасают нас, живых, еще недостаточно прижилось. Возможно, слишком мало людей знают, что судебная медицина помогает изучать болезни и предотвращать смерть.
Смерть всегда идет рука об руку с расставанием. Однако есть и другая форма расставания, смерть при жизни – болезнь Альцгеймера. Когда человек теряет способность помнить, когда в один прекрасный день он перестает узнавать даже ближайших родственников. Это крайне болезненный процесс для всех участников. Деменция еще недостаточно изучена, и лекарство от болезни Альцгеймера до сих пор не было найдено. В США существуют исследовательские центры, прикрепленные к домам престарелых, где ухаживают за людьми с болезнью Альцгеймера. Если умерший еще при жизни дал согласие на вскрытие или если родственники заявили об этом от его имени, то исследование головного мозга может быть проведено в кратчайшие сроки. И здесь счет идет на минуты, поскольку процессы аутолиза и гниения могут уничтожать следы в мозге или сделать их обнаружение невозможным. В Германии такой подход до сих пор немыслим, хотя никто не отрицает, что он бы способствовал изучению болезни Альцгеймера; к тому же, по статистике, 50 % немцев боятся заболеть деменцией.
Но что, если умираем не мы, а кто-то, к кому мы сильно привязаны?
Каждый год в Германии умирает почти миллион человек, от 80 до 90 тысяч – в Австрии и от 60 до 70 тысяч – в Швейцарии[26]… Статистика умалчивает о положении родственников, которые столкнулись с утратой и горем. Смерть открывает брешь в жизни, она может лишить семью всякой стабильности и погрузить скорбящих в кризис смысла. Нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что человека больше нет. Иногда должны пройти годы, прежде чем в воспоминаниях боль сменится теплом и благодарностью.
Бремя для родных и близких кажется особенно тяжким, если умерший стал жертвой насилия. Если его последние минуты были отмечены страхом и болью. В таких случаях судмедэксперты могут лишь выяснить обстоятельства и причину смерти, а также внести свой вклад в поимку преступника, раскрытие злоупотребления служебным положением и воссоздание картины несчастного случая. Посредством отслеживания каждой микроскопической улики, чтения тела и путешествия назад во времени к моменту смерти. Некоторые трупы сильно изуродованы, они предельно ясным языком говорят о совершенном над ними насилии. Когда я вижу, сколько страданий выпало на долю жертвы, это накладывает отпечаток и на меня. Но мне приходится отстраняться от своих эмоций, чтобы добиться результатов, которые будут полезны в суде. Чтобы отдать жертве дань уважения. Когда я встречаюсь с родственниками, мой единственный вариант – предупредить их о том, чего им следует ожидать, если они снова захотят увидеть тело. Это тяжелые, полные ужаса моменты. И все же я снова и снова понимаю, насколько важно прощаться. Только так можно понять, что человека больше нет среди живых. Суметь пережить его смерть, день за днем, шаг за шагом. Однажды перестать скорбеть и освободить место для хороших воспоминаний.
Естественная была смерть или нет, многие родственники впоследствии винят себя в том, что не успели попрощаться. Обращение к мертвому – это всегда часть реальности, а реальность исцеляет. В большинстве случаев с ней легче справиться, чем с воображением, которое стремится заполнить пробелы в том, чего мы не знаем или что подавляем. Поэтому нам не следует отворачиваться ни от мертвых, ни от самой смерти. Все процессы умирания и распада дают нам понять, что мы являемся частью природы и подчинены ее законам. Будь то растение, животное или человек – процессы разложения возвращают нас обратно в круговорот природы. В этом отношении смерть делает нас всех одинаковыми. И ее язык универсален.
Язык мертвых
Что может судебная медицина?
Оба следователя выглядят замерзшими и усталыми. Они торчат здесь уже битый час с тех пор, как в пять часов утра женщина, совершавшая пробежку, обнаружила тело на опушке леса и сообщила об этом в полицию истерическим голосом. По лицам следователей можно угадать настоятельную потребность в горячем крепком кофе, но прежде всего – в конкретных ответах. Они сверлят нетерпеливыми глазами судмедэксперта, который стоит на коленях рядом с трупом и, перевернув его на спину, слегка ощупывает то тут, то там, а затем внимательно осматривает зияющую рану на шее покойника.
– Ну, док, что скажете?
Судмедэксперт качает головой:
– Похоже, колотое ранение, вероятно, нанесенное ножом. Смерть наступила примерно между двумя и тремя часами. Подробности сообщу, когда проведу вскрытие.
Последнее предложение на его месте аналогичным образом мог бы произнести и я. Почти все остальное, что регулярно показывают в криминальных фильмах, далеко от реальности. Здесь все наряжаются, как им заблагорассудится. И под этим я подразумеваю не столько грим актеров, сколько методику разворачивающегося действия.
Фактическая процедура, проводимая на месте преступления, была бы недостаточно «сексуальна» для телевизионных постановок. Уж точно не то невзрачное облачение, которое следователи и, конечно же, судмедэксперты носят в обыденной жизни.
Никакой парки Шимански и кожаной куртки, никаких джинсов и шикарных ботинок, а также стильных резиновых сапог, какими любит похвастаться судмедэксперт Берн из сериала «Место преступления»[27]. Мы скорее похожи на человечков с логотипа фирмы «Мишлен»: белые мешковатые костюмы из напоминающей бумагу ткани, покрывающие все тело и настолько неудачно скроенные, что полнят любого. Но тщеславие – не тот фактор, что играет роль на реальном месте преступления. Мы должны работать профессионально, чтобы получить информацию. И главное – не уничтожать никаких следов и не оставлять своих. Если бы мы действительно топтались там, как это делали некоторые наши телевизионные двойники, эксперты по фиксации следов, вероятно, пришли бы в ярость.