В потрясенном взбаламученном мире, где трудно было сохранить и разум, и кости, для них двоих наконец настал желанный час. Христиан свистнул своего пса. Лиза смотрела им вслед в кухонное окошко.
— Так-то, Виду,— сказал Христиан,— мы своего добились.
Однако все произошло не так быстро и не так просто, как он надеялся в это воскресенье. Лиза вскоре получила извещение, что ее старший сын убит. Вся в слезах прибежала она с этой вестью к Христиану в мастерскую. Он терпеливо слушал ее сетования, которые перешли в самообвинения и самобичевание.
— Этому не бывать, не так это просто, как мы воображали, зато теперь и плачем. Все равно это не могло кончиться добром. С какой стати господь даровал бы нам такую награду за наши неправедные, греховные дела? Где же иначе была бы справедливость?
Христиан вдруг взбеленился:
— Что ты за чушь городишь? Господу богу есть теперь кого карать, кроме нас. На свете творятся дела погреховнее наших. На наш грешок ему наплевать.
Однако он согласился немного отложить свадьбу. Когда Лиза ушла, он сказал своему псу:
— Видишь, что творится. И каждый раз придумывай что-нибудь новое, изворачивайся как уж. А сколько я бился, мудрил, все придумывал, как бы обеспечить моего мальчика, чтобы старший его не надул. Вот так мы возимся, хлопочем о наследстве, о будущем и прочей ерунде, а теперь сам видишь, кому это все нужно. У нас с тобой, Виду, сейчас одна забота — чтобы мальчик вернулся. А что мы тут можем поделать? Надо бы раз навсегда запомнить: поделать мы почти никогда ничего не можем.
VI
Так как Ливена после короткого пребывания в Берлине командировали в Прагу, он был избавлен от того, что ему втайне претило: видеть жену па сносях и присутствовать при рождении ребенка. Теперь он только изредка и на очень короткий срок наезжал в свою квартиру на Курфюрстендамм, где обосновалась Элизабет.
Когда он в первый раз приехал из протектората, сын его, кругленький и румяный, лежал в колыбели. У Элизабет еще было молоко, что показалось Ливену очень забавным.
— А чем, по-твоему, у меня должны быть наполнены груди? Водкой, что ли?
Она стала очаровательнее прежнего; но то, что ребенка в его отсутствие нарекли именем покойного брата, порядком покоробило Ливена. Элизабет рассмеялась: это не повредит ни ребенку, ни его, Ливена, собственной карьере.
В каждый его приезд она была с ним нежна и насмешлива, как в прежние дни. По росту ребенка он судил о том, сколько времени они не видались. Малыш уже стоял на ножках и был, бесспорно, похож на отца, когда Ливен вторично приехал в Берлин, на этот раз по пути в Финляндию, куда его вместе с целой группой эсэсовцев командировали со специальной целью передать союзни-кам-финнам опыт работы в оккупированной стране ввиду подготовки к оккупации новых стран. Элизабет ничуть не изменилась, в маленькой упругой груди уже не было ни намека на молоко, а бедра ее он почти мог обхватить пальцами обеих рук.
— Просто не верится,—сказал он,— что ты довольно долго носила ребенка в себе.
— Еще бы,— ответила Элизабет.— Недаром наша хозяйка фрау Хабер считает это чудом природы.
Ливен привез с собой своего старого приятеля Лютгенса; они встретились в Праге и теперь вместе ехали в Финляндию. Не по рангу, а по росту тот остался маленьким Лютгенсом, что его очень огорчало. Щуплая фигура лишала его возможности служить в одном роде войск с Ливеном. Он был прикомандирован к административному управлению, и все-таки им пришлось столкнуться по службе. Элизабет очень забавляли его рассказы. Между их администрацией и подпольным комитетом красных в конце концов началось оригинальное состязание. Те и другие поручили своим специалистам в кратчайший срок изучить новые модели снарядов, чтобы выяснить, каким способом достигается брак при их изготовлении. Затем со стороны администрации заводским контролерам точно в срок было передано подробное описание всех возможных способов вредительства. Чешские саботажники в то же самое время снабдили коллектив завода соответствующими инструкциями, выработанными их подпольными специалистами. Добраться до этих специалистов — дело нелегкое, только тщательнейшим и оперативнейшим образом проверив всех жителей города, удавалось установить, у кого и откуда могли взяться такого рода познания. Как было заподозрить большую осведомленность в химии, скажем, у безобидных музыкантов и вообще людей такого типа? А между тем недавно, если бы перед сменой не были приняты срочные меры, весь завод взлетел бы ка воздух. Сохранил ли Ливен прощальный подарок хозяйки из Штеглица — подушку со свастикой? Оба так и покатились со смеху при этом воспоминании. Он, Лютгенс, помнится, утешал тогда друга, что вышитыми эмблемами дело не ограничится.
Война с русскими затягивалась. Тут Ливен в третий раз приехал в отпуск. Время мчалось с такой быстротой, что, казалось, оно стоит на месте, как бешено вращающееся колесо. По упорной, но бесплодной осаде Ленин-града о нем судить было труднее, чем по сыну, который тем временем научился лепетать и обзавелся зубками.
Когда Ливен внезапно среди ночи появился в квартире, Элизабет бросилась его целовать, а Хаберша пустила от умиления слезу.
— Садись, закуси,— сказала Элизабет, когда они очутились у себя в комнате.— По-моему, мы сделали все что могли, чтобы создать Хаберше иллюзию неожиданной встречи.
— Ведь для тебя это действительно неожиданность.
— Я всегда ждала, что ты когда-нибудь неожиданно приедешь среди ночи. Вот ты и приехал неожиданно.
На ней было надето что-то ярко-зеленое и скользящее: она показалась ему очень соблазнительной.
— Я каждый раз забываю, какая ты интересная женщина,— сказал он.
— А я всегда помню, что ты интересный мужчина, и ты совсем не меняешься.
Он обнял ее за плечи. Она невольно отшатнулась, потом спохватилась и вспомнила, что от нее требуется: прижаться к нему и поцеловать его.
Она потащила его к постельке ребенка. Он давно уже свыкся с фактом существования сына. И теперь посмотрел на него, не хмурясь, а смеясь:
— Он очень возмужал. Я, насколько мне известно, не изменился. Ты очаровательна по-прежнему. Из нас троих меняется только он один.
— Давай выпьем, Эрнст.
Она принесла бутылку и две рюмки.
Наливая водку, она смотрела вниз, на стол, меж тем как Ливен продолжал:
— Мне в нем мешает только одно — имя. Я придумаю, как его называть по-другому, а то все Отто да Отто.
— А вы как будто дружили с моим братом,— заметила Элизабет и подвинула ему рюмку. Хотя на лицо ее набежала тень, слова все-таки прозвучали беспечно.— Выпьем за твой приезд и за будущее нашего сына.
Она налила себе полную рюмку.
— Еще один приятный тост: за возвращение домой! — подхватил он.
Она пристально взглянула на него. Он сжал ее руку и сказал:
— Да, долгожданный миг наступил! Я затем и приехал, чтобы увезти тебя и ребенка домой. Сбылось то, о чем ты так страстно мечтала. Мы возвращаемся к себе в имение — понимаешь ты это?
Новость подействовала даже сильнее, чем он ожидал. Элизабет опрокинула свою рюмку. Вместо того чтобы вытереть стол, она указательным пальцем размазала пролитую влагу вокруг рюмки.
— Помнится, я тебе писал, что нашего хозяина одним из первых впустили обратно в Ригу,— продолжал Ливен.— Он там сразу же так усердно занялся нашими делами, как своими собственными. Он пишет, что главное здание, во всяком случае, готово к приему хозяев. Немецкие власти распорядились опять присоединить к имению все земельные угодья, которые при большевиках разделили на мелкие участки и разбазарили среди крестьян. А теперь всей братии из приозерной и соседней деревень придется под присмотром наших солдат потрудиться над восстановлением поместья. Сколько времени тебе нужно, чтобы приготовиться к отъезду?
— Если хочешь, едем хоть сейчас,— сказала Элизабет. После слов «Едем домой!» до нее уже больше ничего не доходило. Она чокнулась с ним, отпила немного и добавила: — Пойду скажу об этом мальчику.
Ливен рассмеялся:
— Вряд ли он настолько поумнел с моего последнего отпуска, чтобы понять это.
— Он — моя плоть и кровь, ему это понятнее, чем вам всем,— сказала она очень серьезно, без тени насмешки.
Ливен смотрел ей вслед через полуотворенную дверь. Он думал: «Черт возьми, здорово ее проняло!» Она вернулась и села рядом с ним. Лицо у нее было спокойно.
— Наконец-то один из Ливенов, да еще по имени Отто, вернется в свою вотчину,— произнесла она.
— Если бы слушаться твоего брата, Элизабет, мы никогда не вернулись бы туда, слышишь, никогда!..— возразил Ливен.— С этим апостолом и мечтателем мы недалеко бы ушли. Только оружием можно было отвоевать то, что нам принадлежит. А у твоего бедняги брата был странный идеал: какая-то помесь Бисмарка, Шла-гетера и Иисуса Христа. Это безумие. А вот хозяин наш пишет разумные вещи. Надо выжать из этих сволочей, отъевшихся на наших владениях, все, чем они поживились. Надо, чтобы они вскопали, вспахали, чтобы они своим потом и кровью полили нашу землю, которую са-мовольно забрали себе. Только так ты получишь то, что тебе принадлежит. Только так ты вернешься домой.
— За мной задержки не будет,— сказала Элизабет.— Не хочешь ехать сегодня ночью, едем завтра утром.
Он засмеялся:
— Умерь свой пыл, у меня еще есть дела в Берлине, а ты пока что все уложи, да смотри потеплее закутай малыша.
Последнюю ночь перед отъездом домой она не спала. Она сидела под лампой, вязала и пила водку.
— Хозяйка, Хаберша,— так она объяснила Ливену,— отучила меня курить и показала столько всяких образцов вязки, что хватит на целые поколения вязаных кофточек вплоть до страшного суда.
Ребенок крепко спал. И Ливен спал так же крепко на ее кровати. Она думала: «Для него возвращение домой не событие. Для него нет дома. Ему все равно, где спать. Чем разнообразней, тем лучше. И все же он везет меня домой, он сдержал обещание. Он заслуживает всяческих похвал. А когда я со своим ребенком буду наконец там, на севере, у моего озера, среди моих лесов, моих облаков, тогда уж больше ничего не надо». После смерти матери и брата люди для нее не существовали. Д