— Зачем тебе все знать,— перебил Ливен,— уезжай скорее. Пусть это излишняя предосторожность, тогда мы завтра привезем тебя обратно. Шоссе за деревней еще свободно, по проселку тоже можно проехать, снег совсем не глубокий.
Он схватил на руки ребенка вместе со всем ворохом одеял и выбежал с ним из комнаты, не сомневаясь, что она побежит следом.
Она села за руль, потому что ребенка уже уложили в машину. Рецлов что-то еще поправил, подоткнул одеяла.
— Трогай! — крикнул Ливен и посмотрел вслед машине.
— Замечательная женщина! — сказал Рецлов.
— Вот посмотрим! — произнес Ливен. Он отшвырнул сигарету и вызвал свою охрану. Часть солдат оставил защищать имение. Остальные были посланы в деревню. Там уже расстреляли одну женщину и двух мужчин, подозрительно забившихся в стог неподалеку от околицы. Вскоре доложили, что патруль обнаружил в снегу маленького парнишку — наверняка разведчика. Так как снег был еще недостаточно глубок, ему не удалось как следует спрятаться, его нашли и сразу же прикончили. Он, верно, воображал, что сойдет за снежную бабу, пока его не выручат партизаны.
Ливен направился к самому важному пункту — к западной окраине деревни. Дозорный спустился с наблюдательного поста на церковной колокольне. Он доложил, что бандиты разделились на три отряда. Первый занял соседнее имение. Около пятидесяти человек идут сюда по берегу озера; надо надеяться, что охрана остановит их. Третий отряд, разбитый на мелкие группы, движется по полям. С городом связаться невозможно: все телефонные провода перерезаны.
Через час пришло известие, что полк, выступивший из города, окружает весь приозерный район. Таким образом, пока подкрепление подойдет к ним, в окруженном районе может произойти что угодно. По пальбе, раздававшейся с этого берега озера, слышно было, что силы охраны ничтожны по сравнению с силами нападающих. Пришел Рецлов. Ливен предложил ему выпить. Солдат он также приказал поить часто и щедро. По лицу прия-теля Рецлов видел, что положение представляется Ли вену не блестящим. Но этого беса Ливена как будто только забавляет положение, которое другим кажется угрожающим.
— Хорошо, что твоего ребенка и жены нет здесь,— сказал он.
Последнее сообщение с наблюдательного поста гласило, что все три отряда соединились. Настал уже день. Рассвело незаметно, потому что к концу ночи пошел снег.
— Надо надеяться, что твоя жена успела, добраться до Б.,— сказал Рецлов.
— Вероятно, успела,— подтвердил Ливен.
Рецлов думал: «Любит он ее или нет? Кого он вообще любит? Почему он ухмыляется? Что он тут видит смешного? То, что уже простреливается дорога, отделяющая нас от деревни? Отчего у него сверкают глаза?» Ливен уже скорее шипел, чем кричал, отдавая приказы. Втащили смертельно раненного лейтенанта Шульца. Он уже только хрипел, а не стонал. Ливен оскалил зубы — казалось, будто он смеется. Огонь так усилился, что Рецлов схватил Ливена за руку.
— Они уже перелезают через ограду. Что же будет, Ливен?
Ливен пожал плечами.
— Конец. Что же еще? — И добавил: — Иди за мной, через двор есть выход. Может быть, удастся улизнуть,
В голове Ливена пронесся целый шквал воспоминаний о всех лазейках во всех задних дворах, через которые ему в последнюю минуту удавалось улизнуть. Сколько раз красные гнались за ним по пятам. Сколько раз он проскальзывал у них между пальцами.
Теперь уже было поздно. Стекла градом посыпались в зал. Нападающие не сочли нужным ломать двери. Они вскакивали на выступ стены и прыгали прямо в огромные боковые окна. А затем ворвались и в двери. Теперь он попался. Ничего не поделаешь. Игра окончена. Теперь остается скрыть досаду на проигрыш и попристойнее выйти из игры.
Он смотрел в надвигающиеся на него лица; от ненависти ему казалось, что у них даже глаза, носы и рты не на месте. Кто-то замахнулся прикладом. Но тут же раздался резкий окрик. Кто-то другой — должно быть, их главарь — выступил вперед; приклад мигом опустился.
Все отстранились, а главарь подошел к нему вплотную. Это был еще молодой человек вполне приличного вида, хотя гимнастерка на нем была вся в грязи.
«Как это в подобных случаях говорят наши враги англичане? — подумал Ливен.— Take it easy1».— Он достал сигареты, протянул красному и сказал по-русски:
— Пожалуйста, товарищ!
Красный выбил сигареты у него из рук.
— Увести! — приказал он.
Ливен выставил одну ногу, подался вперед; его справа и слева подхватили под мышки. Те несколько шагов, которые надо было сделать по двору до стены, он старался пройти как можно беспечней и непринужденней.
Снег был весь затоптан. Какими тошнотворно зелеными казались лица на фоне стены! Надо надеяться, у него лицо не зеленое. Приятель Рецлов уже стоял тут. Этот никогда не умел владеть собой, если проигрывал даже в самой мелкой игре. «А меня однажды уже чуть было не поставили к стенке тоже здесь, в Прибалтике, у этого, как его? Кожевникова. Но тогда мне удалось вывернуться в последнюю минуту. Стоило трепать себе нервы битых двадцать семь лет! Как ни жаль, но мы явно проиграли. Take it easy! Игра окончена».
Элизабет успела свернуть с шоссе и выехать на проселок. Она инстинктивно пригибалась, когда стреляли прямо у нее за спиной. Хотя стреляли гораздо дальше, чем ей казалось, у нее было такое ощущение, будто целят непосредственно в нее. А если попадут в нее, тогда погибнет и ребенок, мирно лежащий в пуховых перинках. Красные натолкнутся на машину, увидят спящего ребенка, а ее уже не будет, чтобы защитить его.
Она поехала полями, в объезд, чтобы снова выбраться на шоссе. Теперь стрельба раздавалась только справа, как гроза бывает на одном краю неба. Шел снег, и ночь как-то притихла. Мотор стал захлебываться — Ливен еще вчера ругался по поводу скверного бензина. Но она уверенно вела машину по проселку. На шоссе она выехала за поворотом, как и объяснил ей Рецлов. Вообще он проявил больше заботы о ней, чем Ливен. Уезжая, она думала, что стоит ей обогнуть этот участок шоссе — и она будет в безопасности. Мотор заглох. Она сняла
перчатки, продула карбюратор, снова надела теплые шоферские перчатки, проехала несколько минут в западном направлении; мотор снова стал захлебываться, потом заглох окончательно. Она подумала: «Ничего не поделаешь, подождем, нам обоим тепло». Из-за леса слабо мерцали огоньки ближней деревни. Патрули из В. днем и ночью встречались с патрулями из Л. Скоро ее машину заметят. Надо немножко потерпеть. Ребенок крепко спал, он не ощущал снега, падавшего все гуще и гуще. Может быть, лучше разбудить мальчика и пешком дойти с ним до деревни? Она хорошо знала местность и не боялась заблудиться. Она разбудила ребенка, он удивился, но послушно поднялся. Им надо было пересечь два пригорка, а дальше дорога до самой деревни была совсем ровная, как выутюженная. Здесь в лесу снегу было не очень много. Сперва малыша забавляло идти по снегу. Но вскоре он устал. Ей было трудно нести его. Она даже вспотела, но у нее были крепкие мускулы, и до деревни оставалось не больше часа. После первого пригорка огни показались еще ярче и ближе. Со второго она увидела, что это светятся вовсе не огни в деревне, а отблески луны в маленьком озерце. И зачем бы среди ночи в деревне светились огни? К тому же это было запрещено. Она решила отнести ребенка назад, в машину. Надо набраться терпения и ждать. Она опять одолела один пригорок, с трудом поднялась на другой; снег бил ей в лицо, здесь, наверху, его намело гораздо больше. Она спустила ребенка на землю, он начал скулить, тогда она посадила его к себе на плечи, это ему понравилось, он развеселился. Вероятно, она спутала направление. Шоссе нигде не было видно; она поставила ребенка на землю, он начал плакать и проситься на руки. Она опять посадила его себе на плечи и опять спустила, потому что у нее не было сил его нести.
Они укрылись от снега за частым кустарником. Она порывалась встать, но что за беда, если она еще немного отдохнет? Когда патруль натолкнется на ее машину, он непременно подаст сигнал. А она может ответить и отсюда. Теперь перестрелка со стороны имения затихла, издалека слышались одиночные выстрелы, как бывало почти каждую ночь. Она забыла дома часы-браслет. «А не безразлично ли теперь,— подумала она,— который пробил час?» Почти все вдруг стало безразлично. В снежном вихре мелькали далекие, давно забытые картины, кружили перед ней и снова пропадали. Она думала: «Где это я прочла, кто мне это прочел: «Мы, люди, считаем; он не считает ничего. Он сосчитал только листья прошедшего лета, снежинки грядущей зимы и удары твоего сердца».
Она положила головку ребенка к себе на колени; он, точно ежик, свернулся под одеялом, глаза у него сомкнулись. Снег проникал теперь даже сквозь чащу кустарника. Какая благодать — снег! Он не громыхает, не ранит в кровь, не причиняет боли, а только усыпляет. Она с неимоверным трудом стянула перчатку, чтобы потрогать ребенка под одеялом. Он мирно спал. Она не могла понять, было ли его тельце таким же теплым или таким же холодным, как ее рука. Она думала: «Мы вместе, мы вдвоем! Вот если бы я могла помолиться за нас двоих! Мне лень надеть перчатку, под одеялом и так тепло. Вот если бы ты был на небесах, отче наш, то святилось бы имя твое, и пришло бы царствие твое, а не их царствие, не их пресловутая империя. И была бы воля твоя как на небесах, так и на земле, а не воля их фюрера — бомбардировщики на небесах и фугасы на земле. Хлеб наш насущный ты дал бы нам днесь, и я насытилась бы, и не было бы во мне сосущей пустоты и скуки, а было бы то, что насыщает. Ты не вводил бы нас во искушение соблазняться чем ни попало — любовниками, деньгами, подарками, ни даже ребенком от этого Ливена, который давно мне опостылел, ни имением, которое было мне так дорого. Ты оставил бы нам долги наши, простил бы и мне, что я жила как живется, бесшабашно, без оглядки, отмахиваясь от всего, что могло испортить мне удовольствие. Как и мы оставили бы должникам нашим, только вряд ли способны простить своим должникам те, кого, точно скотину, гнали голыми перед Ливеном, Рецловом и Шульце. Ты один был бы способен на такой кунштюк, на такое всепрощение, и у тебя было бы так же тихо, как дома.