Дома всегда тихо, даже сейчас. Снег падает тихо; яко твое есть царствие, и сила, и слава. Аминь!
II
Разбуженный грохотом зениток, Христиан полежал еще с четверть часа, надеясь снова уснуть. Обычно он почти сразу же засыпал. Но сейчас ему вдруг показалось, что не только Берлин, но и весь земной шар того и гляди взлетит на воздух. Он часто задавал себе вопрос: почему, собственно, он прикован именно к этому клочку земли? Он ведь не выбирал его, а погибать придется именно на нем. В прошлую войну, лежа в лазарете и изнывая от боли, он думал: по какой причине он, именно он, попал в такую передрягу? И сегодня ночью под взрывы бомб, под адский грохот зениток с берега и со шныряющих по всему озеру катеров, под пронзительные и въедливые свистки патрулей вокруг всего озера, сегодня ночью, лежа в постели, он думал, почему его угораздило попасть именно на эту землю. Земной шар в целом был ему теперь не по душе. В конце концов, у него в сарае было ничуть не безопасней, чем снаружи. Хотя во время налетов не разрешалось находится под открытым небом, но, если он выползет на свои мостки, даже патруль не обратит на это внимания. Итак, он сполз с постели и выбрался за дверь.
Лучи прожекторов сплетались над городом в световую сеть. Отдельные петли этой сети начинали быстро передвигаться, когда старались поймать неприятельский самолет. А иногда горящий самолет стремительна летел вниз, на город, где во многих местах уже пылали пожары. Подавленное настроение Христиана прошло. Ужаса он не испытывал. Падающие на землю подожженные самолеты казались ему таким же странным, таким же непостижимым явлением, как метеоры. Очаги пожаров в центре города и на окраинах не будили в нем ни гнева, ни сострадания. Он не отождествлял их с обугленными людьми, с предсмертными воплями, с вдовами и сиротами. И даже воздушный бой между двумя летчиками, попавшими в световую петлю из перекрещенных лучей, он наблюдал невозмутимо, как игру природы, и ничуть не взволновался, когда один из самолетов полетел вниз почти одновременно с самолетом противника, который он успел подбить.
Когда Христиан закинул голову, он увидел над сеткой прожекторных лучей ночное небо. Оно было усеяна звездами, хорошо знакомыми Христиану с детских лет: он знал, что слева над его навесом находится Орион, а еще левее и выше — Близнецы. Он нашел и угловые и внутренние звезды Ориона и машинально отметил, что они пока что целы. Звезды сияли по ту сторону сетки. Их нельзя было поймать. Он не отдавал себе отчета, что его в этом удивляет и что утешает. Он снова поглядел на пылающий город, где самолеты стреляли и метались в сетях прожекторных лучей. И еще раз отметил, что звезды находятся за пределами этой сетки. По сравнению с прожекторами, с зажигательными бомбами и пожарами они казались бледными небесными светилами. Он увидел опять пылающий самолет, который стремительно, как ракета, летел вниз, в объятую огнем часть города, куда, возможно, он только что сбросил бомбу. Но когда Христиан сравнил высоту горящих зданий с той высотой, с которой обрушился на землю самолет, а эту высоту — с высотой сети из лучей прожекторов и ее в свою очередь сравнил с высотой звезд, не попадающих в сеть, он несколько успокоился. Сердце его, зачастившее в такт бешеному огню зениток, стало биться тише, будто он открыл что-то находящееся за пределами неотвратимых страхов и будто сам он может прилепиться к тому, что находится за пределами их.
Остаток ночи он пролежал на своей койке, заложив руки за голову. Он думал о том, что раны первой войны уберегли его от смерти во вторую войну. В эту ночь он даже порадовался, что Лиза еще не переехала к нему. Теперь, когда он был уверен, что они будут жить вместе, соединенные навеки перед богом и людьми, осуществление его мечты уже не казалось ему особенной удачей. Раньше он клял свое одиночество, теперь же, твердо зная, что ему придется всегда жить вдвоем, он не возражал против такой ночи, как нынешняя, когда можно побыть наедине со своими чудаческими, никому, кроме него, не понятными мыслями. Он так был поглощен размышлениями, что уснул только под утро.
Лиза разбудила его, но не для того, чтобы узнать, как он пережил ночь. Лицо ее опухло от слез, она сначала не могла слова вымолвить. Христиан подскочил, когда она наконец выдавила из себя: «Карл!», и снова вытянулся на своей койке, заложив руки за голову, когда она договорила:
— Теперь он все равно что помер — Он попал в плен к русским.
— Хотел бы я знать, чего ты ревешь. Теперь-то как раз ты обязательно его увидишь,— сказал Христиан.
— Ты же слышал, что они делают с пленными. Прямо-таки калечат их. Нет, не видать мне его целым и невредимым. Родители грешили, а он расплачивайся. На то и справедливость,— причитала Лиза.
Христиан не вытерпел и сел на кровати.
— Хотел бы я знать, за что это Карлу надо расплачиваться, при чем тут справедливость?
И Лиза в первый раз вслух высказала то, чего до сих пор ни разу не касалась:
— Господу богу не так уж трудно было высчитать, что Карл — наш с тобой сын. Вот он и не допустил, чтобы мы радовались на своего сыночка, когда другие погибли. Нет, не заслужили мы этого.
— Сделай милость, оставь ты господа бога в покое,— зарычал Христиан,— он тут ни при чем. Наши с тобой делишки его не касаются. Сколько раз тебе объяснять одно и то же. Он не оберется хлопот со своей справедливостью. А теперь парень воротится к нам уже наверняка. Это ему прямо счастье привалило.
Каким он ни был ожесточившимся и колючим, новость всколыхнула его всего; он очень обрадовался, что Лиза ушла. Пес сначала поставил лапы на край кровати, а затем, увидев, что хозяин не шевелится,— к нему на грудь. Христиан заговорил, глядя в светлые золотисто-желтые глаза собаки:
— Скажи, пожалуйста, все равно что умер! Можно ли так говорить про живого человека? По моему разумению, это грех.
Виду раз-другой толкнул его своим влажным носом, но Христиан не приласкал пса, ему лень было вытащить руку из-под головы. Зато лицо его было так спокойно, что пес мог не спеша вылизать все морщины.
— Что там ни говори, а мы с тобой, Виду, теперь уж непременно увидим нашего мальчика целехоньким. А сейчас давай завтракать, принеси сперва мешок.
Пес проделал все, чему его терпеливо обучали. Христиан очень гордился этим фокусом: Виду принес в зубах мешок, где хранился хлеб и банка со смальцем, и, дрожа от жадности, но не смея пошевелиться, ждал, чтобы Христиан разделил пополам ломоть хлеба, намазанный смальцем.
III
Дочь Венцлова, Аннелиза, пошла в ближний городок отправить посылку. По дороге она встретилась с молодой особой, которую не раз видела у своей начальницы. Часть земель в имении всегда раньше обрабатывалась с помощью батраков, теперь их заменили женщинами, пригнанными с востока. Молодая особа, в военной форме со знаками различия, с соответствующей выправкой, бойкая, довольно кокетливая, с коротко подстриженными завитыми волосами, командовала партией украинских женщин, размещенных на территории имения в бараках. Аннелиза, как и все окружающие, считала вполне законным и разумным, что женщины из побежденной и оккупированной страны используются в Германии для неотложных работ, потому что своих рук не хватает. Веселая надсмотрщица с кокетливо завитой головой тоже не возбуждала в Аннелизе особого интереса. Ей только любопытно было взглянуть поближе на этих чужих девушек и женщин. Правда, она уже несколько раз ходила к ограде лагеря и видела, как там кормили вновь присланных; они жадно набрасывались на то пойло и на те крохи, которые им выдавали.
Ее соученицы часто встречались у себя дома и на соседних хуторах с женщинами, пригнанными с востока и распределенными по общинам. Когда им приказывали что-нибудь, эти женщины проявляли такую нерадивость, что заставить их выполнять работу можно было только с помощью угроз и суровых мер.
Аннелиза с детских лет составила себе нечто вроде символа веры из тех обрывков верований, которые внушали ей близкие, и из собственных своеобразных законов; так целые племена создают свои самобытные законы из туманных преданий и самостоятельных домыслов. И как у всех, у нее в душе спорили два начала: жажда быть чем-то особенным, единственным в своем роде и в то же время потребность общения с окружающим миром, так как одиночество рано или поздно оказывалось несладким, Когда-то она включила в свой символ веры еще одно утверждение, внушенное ей пресловутым пастором Шрёдером: «Перед богом все люди равны».
И теперь она беспрерывно ломала себе голову, как согласовать это утверждение со всем тем, что ей ежедневно приходилось слышать от людей, составлявших ее мир: от родных, соучениц, учителей. Наконец она придумала выход, который не исключал бы ее из окружающего мира и в то же время не противоречил ее символу веры. Если эти русские действительно не люди, значит, и перед богом, перед которым все люди равны, они не могут считаться людьми, потому что у них нет души. Русские военнопленные за колючей проволокой, которые накидывались на вонючие рыбьи хвосты и на заплесневелый хлеб, женщины с горящими глазами, поднимавшиеся с соломы только когда их толкали прикладами,— все они и в самом деле не были похожи на прочих людей. Тем не менее ей хотелось увидеть их поближе. Она робко попросила об этом надсмотрщицу, у которой был вид заправского солдата, если не считать кудряшек и округлостей груди. Та отрицательно покачала головой. Она ничего не имела против Аннелизы и даже симпатизировала ей; эта угловатая, приземистая девушка никогда и ни в чем не могла стать ей поперек дороги. Однако такие посещения запрещены.
Только к концу недели Аннелизе подвернулся более удобный случай. Она взяла на себя поручение объяснить молодой надсмотрщице, как у них на приусадебном огороде устраиваются подпорки для фасоли и подрезаются помидоры.
— Оставлять надо только основной побег и еще один боковой, остальные долой.
Надсмотрщица передала распоряжение дальше, своей помощнице. Немедленно вытребовали нескольких девушек из присланной партии. Аннелиза принялась тоже возиться в земле, искоса бросая взгляды на работавшую рядом девушку. И эта девушка с совершенно белыми губами на темном от загара лице, эта чужая девушка тоже искоса взглянула на нее с таким же любопытством и с отчаянием в глубоких синих, окруженных болезненной чернотой глазах. Затем они нагнулись и отодвинулись друг от друга, еще раз одновременно взглянули друг на друга и одинаково смутились, потому что взгляды их встретились. И обе сжали губы, с которых рвался один и т