Мертвые остаются молодыми — страница 116 из 119

— Господин майор, вам, пожалуй, лучше дойти пешком.

Венцлов выпрыгнул из машины. Он различил уцелевший остов здания, до которого ему надо было добраться; теперь и в остове была трещина, сквозь трещину виднелось пламя пожара; караульный стоял на том же месте, перед входом, самого его не задело, но от того, что он караулил, только дым шел. Венцлову загородил путь проходящий мимо отряд. Он перепрыгнул через яму, солдаты, убиравшие щебень, посторонились. Он обошел двух убитых, лежавших друг на друге крест-накрест, и торопливо спустился по лестнице. Мимо часового перед дверью Браунса он пробежал в свое помещение. Часовой, все тот же Кульмай, подумал: «Опять ты вернулся! Кончай же наконец!» И еще подумал: «В плен ты не хочешь сдаваться, значит, придется тебе поступить, как поступил Браунс. Только пока что не похоже, чтобы тебя на это хватило».

Венцлов застал у себя двух офицеров; они начали что-то взволнованно рассказывать ему. Он ничего не понимал и не желал понять и отослал их к Фидлеру.

Хотя в подвале сотрясались теперь полы и стены, Венцлов чувствовал себя здесь спокойнее, ему хотелось хоть минутку побыть одному. Кульмай заметил, что под дверью света не видно. Он подумал: «Вот сейчас начнется, понятно, дело нелегкое. Каждый человек на что-то надеется».

Венцлов положил револьвер перед собой на стол; может он позволить себе роскошь побыть немножко наедине с самим собой? В темноте сперва мелькали беловатые пятна, а потом появились красные и зеленые. Заветные цвета человека, которые он жадно ищет по всему свету; он их не нашел ни в полях и лугах, ни в церковных витражах, ни в Китае, он нашел их только в окошечках фонаря и каждый раз, когда приезжал домой на каникулы, восхищался ими. Он часто тайком забирался в фонарь, когда свет горел только на улице, и цветные стекла таинственно мерцали.

— Что ты сидишь в потемках? — послышался голос тети Амалии. Она говорила сердито, как будто не любила сама тайком поблагодушествовать у себя в фонаре.

— Я сейчас кончу! — робко сказал он.

Она повернула к нему разгневанный профиль, в котором нос и подбородок так и кололи.

— Поживее!

Он закрыл глаза, потому что его слепили яркие цвета. «Кончайте!» Кто это приказал ему впервые? Он вспомнил все. Вспомнил наконец и то, где уже видел однажды парня, которого сегодня вели на расстрел, светловолосого, с дерзким взглядом.

Капитан Клемм, его покойный зять, приказал тогда: «Кончайте!» Кто еще был при этом? Шофер Клемма, такой же курносый, как его сегодняшний шофер. А у конвоира, который вел арестованного, было грубоватое крестьянское лицо, он как сейчас его видел. Видел и Ливена, которому очень тогда завидовал, потому что Клемм был о нем высокого мнения.

Почему Клемм приказал стрелять ему, Венцлову, а не своему любимцу Ливену? Они закопали парня и засыпали песком. А потом Ливен высмеял его опасения, что труп обнаружат.

Тогда никто не подозревал, что ему трудно было стрелять, и даже он сам не отдавал себе в этом отчета. Подобная мысль ни разу не приходила ему в голову, когда они после возвращения с Западного фронта сражались на улицах Берлина. Только когда они ехали по Груневальду и арестованный сидел перед ним, у него мелькнула мысль: «Ведь мы с ним сверстники, он даже похож на меня!» Но они сейчас же вышли из машины, и Клемм знаком приказал ему стрелять.

Они отнесли его в сторону и закоцали. Но каким он остался молодым! Должно быть, все участники давно уже умерли. Ему самому было нестерпимо тяжело нести бремя жизни, тяжелее, чем дряхлому старцу. А тот парень, второй справа, закинул голову, как молодой конь. Казалось, что смерть бессильна перед ним. Они становились ему коленкой на грудь, все эти носке и лихтшла-ги, каппы и люттвицы. Но каким он остался молодым! Нацисты именно ему сулили земной рай, но он не поддался обману. Они перемалывали его всеми жерновами, так что у него трещали кости, они бросили его на войну, швыряли из сражения в сражение, но убить его не мог-ли — он остался молодым. И сейчас, когда все погибло, он опять готов пойти на все!

Яркие цвета жгли ему веки, он раскрыл глаза. Вокруг не было фонаря с цветными стеклами, вокруг была темнота, даже лица тети Амалии он не мог разглядеть. Только слышал ее строгий голос: «Кончай!»

Кульмай услышал выстрел, которого ждал уже давно; он только кивнул. И, не шевелясь, смотрел и слушал, как сбегались и вопили другие.

VII

Вернувшись с работы в один субботний вечер, Мария застала у себя в бараке незнакомую женщину. При виде ее незнакомка вскочила. Мария узнала Эмми, подругу сына. От радости лицо ее явственнее, чем всегда, засияло тихим и кротким светом. Девушка прижалась к ней, как будто и она успела почувствовать, что возле этой женщины, которую она так давно не видела, легче становится дышать. Она вырвалась с огромным трудом, рассказывала девушка, только чтобы отыскать Марию. У нее уже несколько месяцев нет никаких вестей от Ганса; не знает ли Мария, что с ним? Мария печально покачала головой. У нее тоже давно не было от него вестей. Она увидела, что Эмми ждет ребенка, прежде чем девушка сама заговорила об этом. Мария одобрительно кивнула, лицо ее засветилось радостью. Тут Эмми вскипела.

— Скажите на милость, чему мне радоваться? Что мне придется где-нибудь в норе, как собаке, рожать моего детеныша? — Глаза стали злыми, почти черными на ее суровом худеньком лице.

— А я все надеюсь, что он вернется, — сказала Мария.

— Я даже не знаю, — продолжала девушка, — получил ли он письмо о том, что я жду ребенка, да все равно это его не сохранило бы в живых.

— Это, конечно, нет, — подтвердила Мария.

Она подумала, что Эмми умнее и злее, чем в свое время была она сама. Она была так глупа, что думала — ее возлюбленный непременно вернется, потому что она ждет ребенка. Но Эмми, конечно, не меньше любит Ганса, чем она любила своего милого.

Фрау Хюбнер пришла с работы. Они вскипятили и выпили чаю. На ночь Хюбнер устроилась на койке с краю, Эмми положили к стенке, а Мария легла посередине, между ними.

Их разбудила воздушная тревога. У Эмми лицо и днем было суровое, а сейчас оно совсем застыло и не дрогнуло ни разу, даже когда бомбы разрывались совсем близко, когда кругом люди дрожали, кричали, вбегали и выбегали. Через два часа Мария и Эмми опять улеглись рядом. Фрау Хюбнер легла с клеберовскими девочками, потому что младшая все время плакала. Старик сразу же захрапел. А солдат и Клеберша словно выступали перед большой аудиторией: то один клял все на свете, то другая дребезжащим голосом произносила длинные ободряющие тирады. По открытым глазам Эмми Мария видела, что девушка не думает о сне, она лежала, подсунув руку под голову. Снаружи еще доносились окрики, топот, громыхание грузовиков.

— Мне все опостылело, — заговорила Эмми. — Я больше не хочу жить на свете.

— Все еще может кончиться, пока тебе придет время родить, — возразила Мария.

— Ну и что? Что, если кончится? Если бы знать, что он тогда обязательно вернется. Русские тебе не принесут в ранце косточек твоего сына. Если он ко мне не вернется, лучше тогда и ребенку не родиться на свет. Мне все казалось, что он, как получит мое письмо, так уж непременно вернется.

«Вот так и мне казалось, — думала Мария. — Сначала я тоже воображала, что стоит ему все узнать, и он к нам вернется».

А девушка говорила скорбно и торжественно:

— Мы так были близки друг другу, как никто на свете. Я его любила, я даже рассказать тебе не могу, как любила. Мы лежали в объятиях друг друга. Мы с полуслова понимали друг друга.

— Это и не может так вдруг кончиться, — сказала Мария, — ты и сама не хочешь, чтобы все стало опять так, будто ничего этого не было.

Она еще некоторое время шепотом уговаривала Эмми, пока не заметила, что та уснула. Руку девушка вынула из-под головы, и теперь, когда ее суровые глаза были закрыты, лицо казалось умиротворенным. Мария погладила ее по голове и вскоре заснула сама. Постепенно в комнате все стихло. Последние часы ночи они лежали, спокойно дыша, повернувшись друг к другу лицом, а между ними — еще не родившийся на свет ребенок.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Роман «Мертвые остаются молодыми» занимает особое место в творчестве Анны Зегерс и всей немецкой литературы XX века. Он создавался на крутом повороте истории, в последний период второй мировой войны и в первые послевоенные годы. Многие видные немецкие писатели берутся в это время за книги, в которых стремятся ответить на общие, главные вопросы, стоявшие перед их народом накануне неизбежного военного разгрома и краха гитлеровской военной и государственной машины. «Доктор Фаустус» Томаса Манна, «Обзор века» Генриха Манна, «Пляска смерти» Бернгарда Келлермана, «Каждый умирает в одиночку» Ганса Фаллады, цикл романов Альфреда Дёблина о Ноябрьской революции, созданный несколько ранее роман Цвейга «Вандсбекский топор» — все это своего рода книги-итоги, книги-раздумья о немецкой судьбе. В них писатели пытались вскрыть причины прихода гитлеризма к власти, извлечь уроки из горького опыта прошлого.

Роман Анны Зегерс «Мертвые остаются молодыми» выделяется среди этих книг грандиозностью замысла, глубиной постановки проблем и ясностью выводов.

В известном смысле слова можно сказать, что все предыдущее творчество писательницы было подготовкой к созданию этого этапного творения. Естественно, речь идет не о том, что с выходом этой книги романы, написанные Анной Зегерс в тридцатые и сороковые годы — «Соратники», «Оцененная голова», «Путь через февраль», «Спасение», «Седьмой крест», «Транзит»,— потеряли свое самостоятельное значение, но правильно будет сказать, что «Мертвые остаются молодыми» впитали в себя и жизненную проблематику этих произведений, и творческий опыт писательницы. Раньше Анна Зегерс старалась идти по горячим следам событий, писать о современности р прямом смысле слова. Рубеж 1945 года делал события двух лет уже историей, хотя и близкой. Роман «Мертвые остаются молодыми» — самое широкоохватное творение Анны Зегерс, в котором во всю мощь раскрылось ее эпическое дарование, реалистическое дарование «рассказчика», умеющего видеть и показывать жизненные судьбы в широких взаимосвязях и сопоставлениях. Об этой стороне таланта Анны Зегерс писал исследователь из ГДР Курт Батт: «Рассказывать — для нее означает именно то, что это понятие представляет собой по смыслу и происхождению: рассказывать истории. И она оставалась верна рассказыванию на протяжении десятилетий, ее не затронули сменявшие одна другую тяга к документальности, к эссеизму, к описательности. Рефлексия и отстраненное созерцание как самостоятельные строительные элементы эпического стиля в архитектонике ее романов и повестей не занимают никакого места. В них есть только одно подвижное, зачастую многократно переплетающееся событие, которое скрывает в себе полноту судеб XX века, революции и войн»