ричиной всех его несчастий является проигранная война. Но до евреев ему нет никакого дела. Он никогда с ними не сталкивался и сильно сомневается в их дьявольском могуществе. Однако всю эту болтовню еще можно претерпеть при условии, что нацисты будут его содержать. Было бы, например, неплохо, если бы удалось стать тайным членом их партии, а за это обещать им всевозможную информацию. Тогда можно не таскаться на сборища и не заявлять открыто о своем сочувствии.
Во всяком случае, надо будет в ближайшее время приглядеться к этим людям, ведь за это денег не берут. Они ценят каждого человека в соответствии с тем, чего он действительно стоит, и особенно такого человека, как он,— за остроумие, за горячность, за его ум и его имя. Маленький Лютгенс с ними уже спутался, Это видно по тем глупостям, которые он сегодня изрекал и которые представлялись Ливену попытками мальчугана, подражающего взрослым, показать себя демонической, необузданной и свирепой натурой. В доме на улицу одно окно гасло за другим.
Наконец погасла и бледная полоска света на худой, цыплячьей шее Лютгенса.
III
Венцлов был, вероятно, самым небогатым жильцом того дома, где после женитьбы снял небольшую квартиру. Дом затерялся среди садов предместья. В нем жили разные люди: врач, семья коммерсанта, юрист и несколько чиновников. У всех у них были всевозможные побочные доходы, облегчавшие им каждодневное существование и гораздо более значительные, чем то скудное жалованье, на которое Венцлов должен был сводить концы с концами. Когда молодые Венцловы позволяли себе принять несколько человек гостей или отправиться на какую-нибудь вечеринку, которая устраивалась вскладчину, им приходилось потом долгое время довольствоваться скудными обедами. Денщик, происходивший из семьи ремесленников, помог молодой хозяйке обставить комнаты дешевой мебелью, и Венцлов очень гордился тем, что приятели хвалили его квартиру и что его жена, которую до сих пор еще иногда называли маленькой Мальцан, очень похорошела и всегда весело исполняла обязанности хозяйки. Она действительно оказалась для Венцлова подходящей женой, как и надеялась тетя Амалия, подглядев из окна кухни их первый поцелуй.
Жена Венцлова бывала неизменно вежлива с соседками и приветлива с их детьми, она ни к кому не заходила, а у себя принимала только жен мужниных сослуживцев. Она считала, что ее ребенок совсем другой, чем все остальные дети, игравшие в общем саду или спавшие на солнце в своих колясочках. Со временем ее дочка тоже станет женой совсем другого человека, не такого, как здешние мужчины, и матерью совсем других сыновей, так же как мать ее мужа, его тетка и ее собственная мать были совершенно другими женщинами, не такими, как эти.
Затаив насмешку, она охотно восхищалась удивительными игрушками и нарядами, которые другие жильцы покупали для своих детей, но ей были не по средствам.
И муж, и она, и лежавшая в колясочке девочка не имели ничего, кроме своего имени, а его нельзя было заработать, оно принадлежало им уже в течение ряда веков. В незапамятные времена кто-то завоевал его честью и храбростью, и каждый, кто носил или будет носить это имя, обязан также блюсти родовую честь. Имя обязывало быть каждую минуту готовым пожертвовать жизнью ради самого дорогого, что есть на свете, а самое дорогое и было отечество. Если бы кто-нибудь спросил маленькую Мальцан, что такое отечество — правда, никто ее не спрашивал,— она бы, наверно, ответила: народ, в ком течет та же кровь, что и в ее стройном чистеньком теле, а такие люди, как ее муж и она, являются самой сущностью и сердцевиной этого народа. Она чувствовала презрение и недоверие к чужим, так презирала бы пшеница кукурузу, если бы та стала уверять, что из нее можно испечь хлеб. Но молодая женщина никогда не встречалась с людьми, которые попытались бы привить ей другие мысли, ибо общество, с детства ее окружавшее, было тщательно изолировано от всего огромного сообщества людей.
Теперь Венцлов мог бы считать себя счастливым: он обладал женщиной, которой хотел обладать, она была всегда одета к лицу, никогда не докучала ему неисполнимыми желаниями, охотно и неутомимо заботилась о ребенке и доме. Венцлов был на хорошем счету у начальников и у подчиненных, держался вдалеке от споров, ссор и разногласий. На службе он строго и неукоснительно исполнял то, что считал своим долгом, а каким должен быть этот долг в каждую данную минуту, он узнавал в свободное время из дневников видных полководцев и офицеров былых времен, некогда придавших его отечеству тот блеск, которым оно обладало еще в великую войну. Потом все погубили предатели и дураки.
Разочарование по поводу рождения дочери прошло у него даже быстрее, чем у жены, и не только потому, что малышка ему нравилась, что на нее весело было смотреть; он испытывал к дочке непонятную для него самого нежность, выходящую за пределы положенной меры чувств. Ему было приятно, когда жена забавы ради давала ему подержать девочку. От теплого, вертлявого тельца исходил ток новой, непонятной жизни, и это чувство не имело ничего общего с его представлением о любви, а тем более с возвышенными понятиями чести и славы.
Не вдумываясь ни во что, он попросту радостно ощущал, как детская головенка прижимается к нему, а ножки, брыкаясь, толкают его в грудь. Он мог бы считать себя счастливым, если бы по временам его не мучили воспоминания об отце. Отец пал с честью на поле боя, отец прославил имя, которое сын носит с такой гордостью. Но перед войной Венцлов-старший, рано выйдя в отставку, жил дома; и при воспоминаниях о том времени и сын и дочь приходили в ужас. Своим вынужденным бездельем и своими капризами отец сделал жизнь в семье невыносимой. Сын начал свою карьеру так же рано, как и отец; до сих пор ему по порядку давали чин за чином. Мальцан оказался прав, уговорив его служить в рейхсвере. И хотя их сословие было сильно урезано, оно больше, чем прежде, служило залогом того, что понятия долга и чести еще живы. Но шансы выдвинуться были теперь совсем ничтожны. Войны, когда можно было бы совершить что-то исключительное, не предвиделось. Хотя Гинденбург и был президентом, но, для того чтобы послать к чертям всю систему и призвать к власти соответствующих людей, он был слишком стар. И вот Германия утешалась Лигой наций. Она заключала договоры направо и налево, она стремилась добиться равноправия, вместо того чтобы стать ведущей. А это влекло за собой еще большее сокращение ее военной мощи, давало еще меньше перспектив для возрождения; для Венцлова же все это означало неизбежную раннюю отставку.
Старик Шпрангер, друг его отца и тестя, некогда с успехом ходатайствовавший за Венцлова, и тот не мог бы добиться для него какого-нибудь назначения в штаб или в министерство. Военная карьера Венцлова, так же как и карьера отца, просто должна была оборваться, даже если бы он и служил в настоящей армии. И неужели тогда он, как и отец, будет с утра до ночи брюзжать, сделается пугалом для семьи — для жены, для крошечной девочки и для детей, которые еще родятся? Ни честь, ни имя не могли смягчить предвидение этих серых дней. Правда, сейчас он был еще настолько молод, что мог рисовать себе неизбежное угасание молодости только во время редких ночных приступов тоски. Он скрывал их от жены, даже от самого себя. И если Венцлов относился неодобрительно к любому слишком сильному движению чувств, то тем более упрекал он себя за эти постыдные приступы уныния. Сомневаться в правильности законов, управляющих жизнью, а тем более опасаться их — казалось ему чем-то вроде преступного неповиновения. И он силился побороть страх, сжимавший ему сердце, скрывал его, как тайный порок, даже от своего давнего и вновь обретенного друга Штахвица, который в этом году был переведен в гарнизон Венцлова.
Ребенком Штахвиц жил по соседствуют них на Шарн-хорстштрассе. Тетя Амалия по каким-то непонятным причинам предпочитала его всем другим мальчикам, хотя он был строптив и груб; в семье, где он был младшим, имелась еще куча мальчиков и девочек, и болезненная мать уже не справлялась со всей оравой. По столь же непонятным причинам и этот предоставленный самому себе мальчуган мирился с выговорами и назиданиями тети Амалии.
Мальчики вместе поступили в кадетский корпус. Штахвиц— на освободившуюся вакансию. Потом они воевали на разных фронтах и потеряли друг друга из виду. Однажды до Венцлова дошел слух, что его друга чуть не силой удержали от самоубийства, когда стало известно, что кайзер бежал в Амэронген. Венцлову было даже трудно себе представить, что это известие могло так подействовать на товарища его юности. И все-таки, когда он сам, охваченный отчаянием, начал задумываться, вся эта история уже не казалась ему такой невероятной. Ведь именно то, что заставляло Штахвица все эти годы держаться, теперь рухнуло.
Но за это время он, видимо, успел примириться с новым государством и с теми возможностями, которые оно перед ним раскрывало. Как и Венцлов, он, наверно, нашел человека, облегчившего ему это примирение. Во всяком случае, он кончил тем же гарнизоном, что и Венцлов. Они возобновили прежнее знакомство. И скоро Штахвиц начал являться без приглашения и предупреждения, когда вздумается. Но его нигде не любили так, как любили Венцлова. Теперь, как и раньше, то и дело приходилось выручать его из беды, в которую он попадал из-за ссоры, любовной связи, долгов, из-за чрезмерного служебного рвения или небрежности. Он никогда не таил про себя своих дурных настроений; Венцлов рядом с ним казался спокойным и выдержанным и умело скрывал малейшие следы своего страха перед жизнью.
Как бы ни был неосторожен Штахвиц, он решительно уклонялся от всяких споров, которые теперь вспыхивали повсюду. Генерал фон Сект был смещен, после того как пригласил на маневры рейхсвера принцев из дома Гоген-цоллернов. И Венцлову невольно вспомнились некоторые уже давно циркулирующие слухи, когда вечером Штахвиц, сидя у него, заявил:
— Я не знаю, почему вы проливаете из-за Секта столько слез! И правильно сделали, что его сместили, хотя право сейчас не там, где полагают правительство и министры. Чего ради подвергаться риску из-за этих принцев? Зачем принципиально цепляться за того, кто добровольно и отнюдь не принципиально уступил свое место? Мы были когда-то готовы пролить за них свою кровь. Они сами от этого отказались.