— Неужели вы не сердитесь, что у него опять нет работы?
Жена Трибеля спокойно ответила:
— А почему я должна сердиться? Нужно или все терпеть, или ничего. Надо, чтобы вся жизнь переменилась, тогда не придется под их дудку плясать.
Мария помолчала, затем спросила:
— Фрау Трибель, как это так вышло, что у вас нет детей?
Соседка печально ответила:
— Сначала мы не хотели их иметь, просто времена были слишком тревожные и плохие для ребят. А потом просто не было.— И продолжала другим тоном: — Но если бы у меня были дети, и даже больше, чем у вас, для них я уж наверняка не хотела бы такой жизни.
«Нет, это не для Гешке,— подумала Мария.— И я должна быть ему за это благодарна, что это не для него. Теперь почти все в нашем доме получили работу. И для него было бы гораздо хуже не иметь ее. Ведь он кормит нас. Я за все должна быть ему благодарна. Видно, так надо. Не знаю».
Чем старше становилась Лена, дочь Гешке, тем больше делалась она похожа на свою покойницу мать. Она была в точности такая же добродушная, молчаливая и такая же работящая, как та, покойница. Ее присутствие было почти неощутимо, ведь она всегда занимала то место, которое было свободно, и помогала именно в ту минуту, когда было нужно. Мальчики были как мальчики, не то что умерший брат. Они дрались из-за всякой чепухи, и Мария разнимала их своими ловкими руками, которыми все умела распутывать: нитки для вязания и ссоры. Она дала старшему, Францу, свои ножницы, чтобы вырезать картинки из листа картона, подаренного ему учителем. Младший смотрел с завистью, как из склеенных бумажных частей получается корабль, который повесят на ночь под лампой для просушки. Франц даже примирился с тем, что мать на другой день пошла провожать его в школу, только бы никто не вырвал у него из рук картонный корабль, ведь учитель хотел повесить его в классе.
Лишь гораздо позднее, через несколько месяцев, очередная ссора между Гешке и Трибелем напомнила ей ссору ее мальчишек из-за ножниц и бумаги. Гешке отказался взять листовку, которую Трибель старался навязать ему. Гешке перед тем смеялся над коммунистами, что они опять придумали какой-то плебисцит — на этот раз против постройки крейсера. Если он, Гешке, против войны, заявил Трибель, так почему он не против крейсера? И если его единомышленники, как он уверяет, все против войны, почему же они не голосуют против того, чтобы строились подобные штуки?
— Для борьбы существуют способы получше, чем бессмысленное собирание голосов,— возразил Гешке.— Тогда тоже поставили на голосование конфискацию коронных земель, а потом из-за каких-то там подтасовок все равно ничего не вышло. Люди и так устали от всех этих затей, из которых ничего не выходит.
Да, но почему из них ничего не выходит? Пусть Гешке сам подумает, вместо того чтобы всегда подпевать своим партийным бонзам.
Гешке спокойно ответил, что Трибель гораздо усерднее подпевает своим, а это более утомительно, так как они меняются каждые два-три месяца.
— Да, конечно, меняются, а цель борьбы не меняется.
Так спорили они, как обычно, повторяя все те же слова, и слова звучали тем отвлеченнее, чем больше соответствовали действительности, и тем мудренее, чем были для них важнее. Но оба еще не осмыслили эти слов, брали их прямо из газет и речей ораторов.
Марии вдруг вспомнилось, что она где-то уже видела слово «крейсер», и притом не в газетах — она их почти не читала,— а на принесенном Францем из школы листе картона, из которого он ее ножницами вырезал картинки на кухонном столе, а Гешке подумал: учитель знал, что делает. Он наверняка уже тогда знал, для чего нужно детям вырезать именно эту картинку. Вероятно, эта Штука и сейчас еще висит в классе, а потом, когда она будет построена из стали, ребятам придется лазить по ней. И они уже будут знать что к чему.
V
Хотя Вильгельм Надлер не обладал особым воображением и был вовсе не способен понимать других людей, все же, как только он узнал Цизена поближе, он начал расписывать жене его взгляды, и настроения, и даже внешность так подробно, что это сделало бы честь любому художнику. За все время их брака Лиза только раз слышала, чтобы муж отзывался о ком-нибудь с таким благоговением — а именно о капитане Дегенхардте, вместе с которым Вильгельм по окончании войны перешел в бригаду, просуществовавшую до капповского путча и распущенную после его ликвидации. Да пусть себе изливается, это не могло повредить ни ее планам на будущее, ни ее хозяйству. Фон Цизен жил далеко отсюда, на той стороне озера, в небольшом наследственном именьице, которым гордился, которое тщательно обрабатывал, хотя от доходов с него не зависел, ибо у него были деньги в банке. Если бы Надлер в былые времена, еще при предках Цизена, работал в имении, он поневоле подчинялся бы правилу, установившемуся во времена религиозных войн: хотя новая евангелическая вера и была разрешена, но крестьяне должны были верить в то, во что верят их господа.
Вильгельм и не подозревал о сомнениях и колебаниях, которые иногда терзали барона фон Цизена и даже привели его однажды в дом пастора. Эти сомнения и колебания, конечно, звучали и в тех речах, которые произносились бароном в дни выборов и празднеств и так нравились Надлеру. Сам Вильгельм никогда видной роли не играл, и ему необходим был человек, на которого он мог бы смотреть снизу вверх и чьим приверженцем мог бы стать. Надлер принадлежал к числу тех людей, которым достаточно чувствовать себя в роли заместителей более высокой особы, чьим решениям они следуют, хотя никогда с ней сравняться не могут. Причем у них есть еще то преимущество, что им не приходится выбирать между всяческими «за» и «против», которые в конце концов приводят к таким решениям.
Надлер был, как всегда, счастлив, когда получил за подписью Цизена приглашение быть на совещании членов «Союза» в гостинице близ озера; правда, сам Цизен на это совещание не явился.
Лиза была весь день очень весела: ей хотелось, чтобы ее Вильгельм хоть на несколько часов убрался куда-нибудь подальше. Она уже давно намеревалась взглянуть, как устроился деверь. У Христиана была теперь хорошая клиентура: он подбивал подметки не только местным крестьянам, но и занятым на дорожном строительстве рабочим, уже больше месяца асфальтировавшим дорогу, которая шла по берегу озера, через поле и лес к станций. Он продолжал все так же охотно давать брату деньги в долг, но теперь он позволял себе удовольствие не сразу соглашаться на просьбы брата, когда тому приходилось туго. А Вильгельму все время было туго. У него появилась страсть к приобретению всяких новинок, на которые крестьяне только дивились, и он то и дело что-нибудь покупал, вместо того чтобы из занятых денег починить наконец самое необходимое. Он никак не согла-шался хоть раз разобраться в своих расходах и доходах. Лиза сама высчитала, что, например, доходом с молока и масла, которые они сдавали, никак не окупается новая маслобойка. Втайне Вильгельм все же опасался, что урожай не даст ему возможности покрыть ссуду, взятую в банке, и придется продать часть пахотной земли.
Не только посредник отравлял ему жизнь, досаждали ему и другие, например, представители берлинского машиностроительного завода, нажимавшие на него, когда он и там пропускал сроки взносов. Но ведь Христиан не рог изобилия, и урожай тоже, хотя все надежды возлагались именно на урожай. Единственным неисчерпаемым источником являлась рабочая сила. Однако детей использовали только во время каникул — срок слишком короткий, чтобы они могли заменить батрака. Только Лиза могла. Как говорится про крестьян, она была сильна, как сама мать-земля. Нет, Лиза была сильнее земли-Ибо земля, частью плохая, частью средняя, давала лишь определенный урожай. Лиза же, если бы это зависело только от нее, давала бы два урожая, которых наконец хватило бы, чтобы расплатиться со всеми кредиторами. Хорошо было Вильгельму ругать государство, которое предоставляет своим гражданам подыхать с голоду, ругать евреев, капиталистов, фирму, выпускающую машины. Лиза знала: руганью не поможешь. Она только отнимает драгоценное рабочее время. Но если хочешь сохранить землю для детей, то нужно копать, копать и перекапывать, невзирая ни на что: на капиталистов ли или евреев, республику или империю, на град или засуху. Теперь старший мальчик вполне управляется со скотиной, девочка уже иногда делает в доме большую уборку, но второму мальчику нужно учить уроки, а от самого младшего еще мало толку. Лиза и ее муж решили после обеда перекопать огород до самой дороги, начав с разных концов. Но гак как Вильгельм ушел, то ей пришлось работать в одиночку. Зато он теперь поздно вернется домой, а это «мело для нее свои выгоды. Она бросила наземь пояс, чтобы ветром немножко продуло пропотевшее платье. Нот буквально заливал ее голубовато-серые, блестящие, как галька, глаза, он стекал из-под волос тонкими струйками, точно хотел смыть ее бесчисленные веснушки. Лиза никогда не теряла мужества, так как знала, что сильное тело никогда ее не подведет: оно было неистощимо и мощно, это кряжистое тело, лучший ее помощник. Она с силой всаживала лопату и нажимала еще ногой, словно хотела отбросить вместе с землей все грехи, которые когда-либо совершила, и все, которые могла совершить.
Лиза кончила работу даже раньше, чем ожидала. Младшего она отправила домой по дороге, а сама пошла тропинкой вдоль озера.
Стояло ясное бабье лето. Христиан уже соорудил перед своим сараем новый навес и перенес мастерскую на открытый воздух. У него не было времени смотреть по сторонам, но, когда он переставал стучать молотком, ему было радостно слышать плеск воды под мостками, особенно сильный, когда по озеру шел пароход. А когда Христиан поднимал глаза, то видел раскинутую над водой легкую сетку бледно-золотого осеннего света. Вода искрилась, и в ней отражались и облака, и дальний берег с церковным шпилем и купами деревьев, и плуг, и девушка, стиравшая белье, и тренога, на которой он сидел. С детства любил он это озеро и все, что имело отношение к воде. Он принадлежал к числу тех людей, которые больше любят воду, чем землю. И вот судьба самыми извилистыми путями — тут помогло и увечье, и его чудачество — увела его от плуга на берег озера. Мальчиком он долго учился запускать камешки, чтобы они делали побольше прыжков по воде. Сейчас ему вдруг захотелось опять заняться этим. Но в ту минуту, когда он отложил работу, он увидел, что через поле идет Лиза. Живот у нее слегка выпирал, хотя она на этот раз н