е была беременна. Христиан подумал: «Пусть бы оставила меня в покое»- Миновали времена злобы и любви и возвращения тех, кто выжил. Теперь только бы приводить в порядок то, что еще уцелело от души и тела. Этим ему и надлежит заниматься до конца своих дней; так разбитое грозою дерево с опаленными ветвями решает, погибнуть ему или продолжать жить.
— А у тебя тут неплохо,— сказала Лиза.
Он ответил:
— А почему тут должно быть плохо?
— Только зимой ты здесь замерзнешь.
— Я уже поставил новую печурку: сын хозяина «Дуба» даст мне антрацита, Осталось только трубу наладить.—- Он не предложил Лизе сесть, так как хотел, чтобы она поскорее убралась отсюда.
А она, сложив руки на груди и не садясь, против своего обыкновения сразу же заговорила:
— Последнее время муж очень был доволен, когда ты выручал его. Тут народ кругом до того завистливый, только и ждет, как бы у нас что-нибудь сорвалось. Я хочу тебе сказать кое-что: когда ты вот тут сидишь на своей треноге и стучишь молотком, у нас ничего не слышно, и все-таки от нас к тебе что-то тянется, как нитка какая... Занятно...
Он опустил глаза на свою работу. Ему был виден только уголок ее фартука в голубую клетку; что ж, Лиза женщина умная. Она опять права. Даже стук молотка у них не слышен, его, Христиана, все равно что не существует, он даже и не вроде нитки. Занятно!
Она спокойно продолжала:
— Мы только потому и получили ссуду, что было поручительство. Но платить проценты надо очень аккуратно. Тоже небольшая радость.
А он подумал: «Может быть, она хочет опять из меня деньги выжать?»
— Но как дело пойдет дальше, если мы ничего не продадим, прямо не знаю. Вильгельм все надеется, авось случится что-нибудь. Это у него от войны осталось. На войне всегда может случиться, чего не ждешь: то удача то неудача. Там сразу можно разжиться. А у нас все должно идти по порядку. Продал урожай — заплатил налоги. Я сначала очень обрадовалась, когда мы отказали арендатору, а потом была рада, что нашли другого.— Она вдруг села наземь. Теперь он на своей низенькой треноге был выше ее; снятый пояс валялся рядом с ней. Ее голубые глаза так переливчато блестели, что можно было подумать, они вот-вот зазвенят.
Он сказал:
— Ты, верно, хочешь посмотреть, как я устроился?
Но Лиза опять заговорила:
— Мой муж так и остался солдатом, он дома только для виду. Я уверена, что он в душе мечтает, как бы поскорее кончился этот дурацкий мир. Он воображает, что получить поле под клевер очень просто: навел пулемет, и все. А что надо горб гнуть — этого он не желает понимать. И что надо платить взносы и налоги — этого он тоже не желает понимать, он воображает, что, если у него захотят отобрать корову или взносы потребуют, он пальнет — и дело с концом.
— Зато жена у него подходящая. Ты все на себе тянешь.
— Да,— отозвалась Лиза.— Я хочу сохранить хозяйство для детей, а то оно развалится, пока они вырастут. Стоит Вильгельму услышать, что где-то стреляют, и он тут же нас бросит. Так что в самом деле на мне одной все держится.
Загудел пароход, и они оба повернули головы в ту сторону. Тень огромного облака лежала на озере и на полях, оно медленно закрывало солнце. На дальнем конце равнины косой луч вдруг озарил какую-то деревню, о которой все думать забыли, а она взяла да и вытянула вверх свой церковный шпиль, как острый указательный палец. Пароход остановился на минуту у следующей пристани. Лиза и Христиан уже не смотрели на него. Они взглянули друг на друга украдкой, словно проверяя, тут ли каждый, но так как оба повернулись друг к другу одновременно, то их взгляды столкнулись. И сейчас же разошлись. Христиан несколько раз взмахнул молотком. Лиза жевала травинку. Он должен сию минуту ее обнять — все равно, хороший он или плохой. Пусть будет каким угодно фальшивым, но она только тогда успокоится, если это произойдет,— ничего не поделаешь. Иначе никогда она не найдет в себе покоя, а жизнь у нее и без того несладкая, и немножко спокойствия все же человеку необходимо, чтобы соображать что и как и не пустить все прахом. Но, кроме этого, ничто на свете не может дать ей покоя: ни работа, ни дети, ни собственный муж, и вообще ни один мужчина, будь он хоть раскрасавец и не такой фальшивый, как этот Христиан,— насквозь фальшивый. Христиан все это понял; он уже оглянулся — не подсматривает ли кто за ними. Потом встал с той быстротой, на какую был способен, и сказал:
— Пойдем.
В сарае пахло лодками и сапожной мастерской, пол, даже койка были усыпаны стружками и обрезками кожи, и пахло клеем двух сортов: клеем для дерева и клеем для кожи.
Когда они вскоре вышли опять из сарая, пароход уже был на дальнем конце озера. Тонкий и пенистый след, как хвост, еще тянулся по воде. Христиан снова уселся на свою треногу, опять застучал молотком. Лиза бросила ему: «Спокойной ночи». В ответ он только что-то буркнул; домой она пошла полем.
1 Цвета флага Веймарской республики.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
I
Несколько недель спустя до Вильгельма все-таки дошел слух о том, что жена наведывалась к его брату и долго пробыла в лодочном сарае. После этого он день и ночь боролся с желанием переломать Христиану ребра. Вильгельм уже видел мысленно, как брат в ужасе ковыляет прочь от своего сарая, а он выкидывает ему вслед треногу, прошивочную машину, десятки башмаков-инвалидов, таких же изувеченных и перекореженных, как сам Христиан. Но видел он это только мысленно. Поддавшись ярости, Надлер даже побежал было к брату, но у околицы столкнулся с Леви, который опять плелся к нему за последним взносом. А Вильгельм перед тем как раз заплатил фирме за ремонт машины все, что мог наскрести. Когда почта оказывалась бессильной, фирма обычно посылала собирать взносы кого-нибудь из своих агентов и посредников, знавших местность и обходивших пешком ряд деревень. Люди бывали разные: блондины и брюнеты, старики и молодые, но все они при выжимании последних взносов действовали с одинаковой решительностью, ибо за это им и платили жалованье. Кто именно платил — этого они хорошенько не знали: кассир, выдававший жалованье, был таким же рядовым служащим фирмы. А какие у фирмы глаза и какой цвет волос—это им всем было столь же мало известно, как и Надлеру. А вот посредника Леви, уже много лет торговавшего скотом по эту сторону озера, где уже много лет пахал землю Надлер, крестьяне знали очень хорошо. Для любви и ненависти нужно что-то вполне осязаемое, а не такие туманные штуки, как «фирма» или «идея», когда себе и представить ничего нельзя. Поэтому Надлеру при виде идущего ему навстречу Леви кровь от бешенства так и бросилась в голову.
Если приходил кто-нибудь из других агентов фирмы, у него от страха душа в пятки уходила. И если в дверь к нем|у стучался незнакомый человек и потом заявлял, что его прислала фирма, Вильгельм в бешенство не впадал, а терялся и чувствовал себя несчастным.
Благодаря помощи брата Вильгельм и должен-то был Леви остаточек остатка. Перед тем Христиану опять удалось смягчить сердце посредника и уговорить его еще немножко потерпеть с этим остаточком, но, когда оказалось, что у Вильгельма и сейчас не припасено ни одного пфеннига наличными, Леви заявил:
— Вашего Христиана я хорошо знаю! Он-то наверняка не оставит вас в беде.
Леви понимал, что крестьянам сейчас живется хуже, чем когда-либо: корма были недоступны, с рожью тоже дело обстояло плохо, на рынках яйца, масло и сало уже не расхватывались, ибо в безработном Берлине на них нелегко было найти покупателей.
Вильгельм прорычал:
— А вот попробуйте сами,— и послал посредника к брату. Но так как теперь уже не на кого было излить свою злость, от которой он чуть не лопался, Надлер, вернувшись в кухню, ни с того ни с сего, как гром среди ясного неба, обрушился на ничего не подозревавшую Лизу и начал таскать ее за волосы.
Лиза закричала:
— Да что я тебе сделала?
А он в ответ:
— Сама знаешь, стерва!
На самом деле Лиза сейчас же поняла причину его бешенства. Она не понимала одного: каким образом муж через столько времени все-таки узнал, что она наведывалась в лодочный сарай? Когда Надлер, запыхавшись, наконец выпустил ее, она побежала в хлев, чтобы привести волосы в порядок. Она думала: «Бог знает, что он теперь сделает с Христианом, а я даже не могу предупредить его».
Через час посредник вернулся. Он сказал с довольным видом:
— Я же говорил вам! — и показал Вильгельму какую-то бумажку, которую тот должен был подписать. Посредник думал при этом: «Кто его знает, чем все это кончится. К счастью, я с этими людьми разделался».
Христиан же, когда Леви вошел к нему, спросил:
— А вы были уже у моего брата? — и при этом как-то странно поглядел на него.
— Он меня к вам и послал.
Тогда Христиан сам, и охотнее, чем когда-либо, предложил помочь. Он уже давно знал, каким образом брату все стало известно. Некий крестьянин Швальм, ехавший на пароходе к родственникам, которые жили по ту сторону озера, видел с палубы, как Лиза ушла за Христианом в сарай. С этой минуты Христиан ждал, что брат вот-вот к нему явится. Он стал работать только в сарае и загородил дверь, чтобы, когда Вильгельм начнет ломиться к нему, выиграть время и пригрозить ему кое-чем. Но посещение посредника доказывало, что брат не может позволить себе скандала. А Лизе сейчас дома, должно быть, несладко приходится; что ж, сама во всем виновата! Однако что толщу в этих отвлеченных соображениях? Важны факты. Осенью истек срок аренды; брат и Лиза и раньше сами ждали этого, так как земля им была нужна под клевер; теперь у них клевера вдоволь, но ведь клевером детей не накормишь. А молоко надо продавать, все до последней капли, иначе не покроешь расходы. Как и Вильгельм, Христиан отнюдь не желал, чтобы усадьба или часть ее была заложена или продана с молотка, как и Вильгельм, он считал, что эта земля — наследство, которое нужно оставить детям, но лично он имел в виду одного определенного ребенка; его глаза уже издали сразу находили головку, которая была так светла, что мальчугана прозвали в деревне Белобрысый. Но как сделать, чтобы именно этой головке досталось наследство, когда у Лизы такая куча ребят,— этого Христиан еще не знал, тут могло помочь только чудо или какая-то ему самому еще неясная хитрость.