Тетя Амалия чистила в кухне картошку и увидела в окно племянницу и племянника на их любимом месте — на старых качелях.
Слов она не разбирала, но почувствовала облегчение, видя, как племянница в чем-то горячо убеждает брата. Бедняжка правильно делает, это единственный человек, перед которым она может высказаться откровенно. За последнее время Ленора даже по ночам больше не плакала, она словно окаменела. И тетя Амалия испытывала теперь к ней своего рода уважение.
— А где же Ливен и Клемм столкнулись? — спросил Венцлов, узнавши всю эту историю от родителей жены.— Они дрались на дуэли?
— Какая там дуэль! — отозвалась Ленора.— Ливен уже давно исчез. Я понятия не имею, где он сейчас находится. Правда, я однажды в течение нескольких часов была влюблена в него, не отрицаю. Но ведь это случается и с вами, мужчинами. Теперь у меня нет ни малейшего желания его видеть. А Клемм и не старался найти его. Он вовсе не хочет, чтобы его подстрелили на дуэли. Он хочет второй раз жениться.
Венцлов сказал:
— Ты сделала ужасную глупость, сестренка. Почему ты сразу же во всем созналась мужу?
— А что еще мне оставалось? Ведь я думала, дело кончится самое большое разводом, я же не поняла, что он хочет отнять у меня ребенка.— И добавила: — Во всем этот Бекер виноват, его шофер, я его всегда не выносила. Он для Клемма на все пойдет. Даже на убийство, если Клемм захочет.
Венцлов сказал:
— Да, вот уж подходящая парочка.
Несколько дней спустя пришла весть о катастрофе. Ленора получила от суда разрешение взять к себе сына. Опекуном был назначен тот самый Клемм, который в отсутствие своего двоюродного брата вел его дела и должен был вести их впредь. Ленора почти не знала его. Покойный Клемм отзывался о нем несколько иронически. А тот Клемм считал, что его всегда обходят. До сих пор ему действительно не везло. Он был педантичен, неумен и мелочен.
У него были свои сыновья, и ему отнюдь не хотелось обременять себя еще чужим ребенком. Леноре незачем было опасаться его вмешательства. Он даже обрадовался, что все будет опять по-старому. Она поехала в Наугейм за сыном.
В Наугейм мальчика привезла старая воспитательница, жившая у Кастрициусов. Хельмут прожил многие месяцы в доме человека, который должен был стать тестем Клемма. Воспитательница плакала оттого, что мальчика приходилось отдавать матери сомнительной нравственности. Лучше бы его воспитание поручили ей. А Хельмут настолько уже привык к новому окружению, что тоже расплакался. И от этого Ленора испытала новый приступ горечи. В ее характере не было той легкости и веселости, которые помогли бы сыну быстро утешиться. А жизнь у тощей, черствой тети Амалии в ее убогом доме едва ли могла заменить мальчику жизнерадостную атмосферу в доме Кастрициусов, которой он лишился.
IV
Так как Ливен теперь почти не появлялся в кругу своих прежних приятелей — каждая перемена знакомых и квартиры равнялась чуть ли не переезду в другую страну,— то скандал в семье Клеммов не скоро дошел бы до него, даже если бы Клемм усиленно его разыскивал. Но Клемм, располагая нужными свидетельскими показаниями, добился всего, чего хотел, и у него не было особого желания гоняться за Ливеном. А Ливен все еще жил в своем облупленном флигеле; старый приятель Лютгенс ночевал у него на диване чаще, чем Ливену хотелось, ибо Лютгенс давно был без места: курс гимнастики так и не состоялся. Чем больше Лютгенс страдал от унизительности своего положения, тем дерзновеннее и широковещательнее становились его ночные излияния об ожидавшем его воображаемом будущем. И чем более голодным и обездоленным ложился он вечером на ливеновский диван, тем большую власть сулил он себе в будущем, когда ему предстоит повелевать трепещущими людьми и предаваться демоническим страстям.
Прием Ливена в национал-социалистскую партию совершился на тех условиях, которые он желал. Его освободили от того, что он называл публичным исповеданием своей веры, оно внушало ему такое же органическое отвращение, как и демонстрации, сборища и вербовки в партию служащих фирмы световой рекламы. Руководство сочло даже полезным, чтобы он продолжал играть свою роль и по-прежнему слыл среди старых знакомых безработным офицером. Когда же дело касалось переговоров между представителями нацистов и военными группами, Ливен искусно играл роль человека, который в целом нацизма не приемлет, но сотрудничество с нацистами считает возможным. И в результате ему почти всегда удавалось установить связь между этими группами.
Удачи или неудачи редко приходят в одиночку, а всегда полосами, и в этом году у Ливена был ряд удач. Сначала он встретился с неким капитаном Штеффеном, который был членом «Стального шлема» и, как таковой, участвовал в вышеупомянутых вечерах «сближений». Ливен познакомился со Штеффеном несколько лет назад на рауте, данном господином Кастрициусом в отеле «Адлон». И Штеффен отлично помнил, что Ливен был тогда в числе ближайших друзей хозяина. Поэтому он пришел теперь к выводу, что общение с Ливеном желательно. А несколько потертый вид Ливена подсказал ему однажды решение помочь этому человеку снова встать на ноги. Штеффен пил с ним и болтал, он обещал свести его с банкиром Геймсом, которому наверняка нужны представители для ведения дел с Востоком, ибо эти дела как раз сейчас развертывались,— представители, владеющие языком и способные внимательно наблюдать.
— Мне кажется, Ливен, вы как раз подходящий человек для моего хозяина, господина Геймса. Кажется, он слышал вашу фамилию. Ведь у вас там поместья в Латвии.
— Были. Конфискованы.
Правда, имение конфисковали у двоюродного брата, у него лично земли было и раньше не больше, чем сейчас, но их фамилии удачно совпадали.
— Только вы Геймсу не выдавайте своих симпатий к национал-социалистам: он слова «социалист» слышать не может. Да вы не пугайтесь. Я же заметил, что вы им сочувствуете. На службе я тоже скрываю свои симпатии.
А Ливен подумал: «Оказывается, множество людей имеют свои тайные симпатии».
Штеффен сказал:
— Может быть, вокруг нас гораздо больше замаскировавшихся нацистов, чем мы предполагаем.
Они еще пошутили на эту тему:
— Может быть, сам Брюнинг? — заметил Ливен.
— Нет-нет, он — нет. Каждый раз, перед тем как издать чрезвычайный закон, он бегает со свечой вокруг церкви, чтобы успокоить свою совесть.
Несколько дней спустя Ливен покинул фирму световой рекламы. И отныне стал передавать своему нацистскому начальнику, некоему Ремеру, дубликаты важнейших писем и документов, которые проходили через его руки на новом месте.
Правда, он все еще не имел возможности ужинать там, где ему больше всего хотелось, однако он получал уже прилично и перед ним уже не стояла дилемма — проторчать ли весь вечер в своей комнате или в пивнушке. Теперь Ливен обычно заходил в ресторан на Курфюрстен-дамм, где мог хоть на несколько часов спастись от непрерывных разглагольствований Лютгенса. Хотя Ливен презрительно посмеивался над безвкусной роскошью этого ресторана — над скверной музыкой и желтым шелком, серебристыми тарелками, затененными лампами, над всем, что должно было вызывать у посетителей иллюзию, будто они в гостях в богатом доме,— тем не менее ему было здесь так же приятно, как и остальным. Ужиная, он обычно с удовольствием разглядывал посетителей: и парочки, и женщин, как будто выскочивших из новейших фильмов, солидных мужчин, которые входили с полным сознанием своего достоинства и озирались, проверяя, доходит ли это сознание до остальных. Вот вошла тонкая, худая женщина, она как будто ступала по трясине и казалась еще выше от стройных, обтянутых шелком ног и высоких каблуков. На плечах лежала горжетка. Ливен подумал: «Лисья мордочка на горжетке больше располагает к себе, чем лицо этой особы». Волосы у вошедшей были так коротко подстрижены, что серьги были видны целиком. К неудовольствию Ливена, длинноногая подошла к его столику. Она выставила вперед одну ногу и вильнула бедрами.
— Добрый вечер, Ливен.— Потом рассмеялась.— Ты ни чуточки не изменился.
— С кем имею честь? — спросил Ливен.
Она продолжала беззвучно смеяться, вся вздрагивая от смеха. Точно какие-то последние капли прошлого выливались из давно опустевшего сосуда. Постепенно от висков до бедер, словно по волшебству, выросли косы. Из-под пудры выступило бледное худенькое лицо, полное отчаяния, несколько блестящих капель скатилось по нему.
— Угостишь по старой дружбе? — Она поспешно села и близко придвинулась к нему. Так как их руки очутились рядом, она торопливо подергала каждый его палец, один за другим.
Он сказал:
— Ты невероятно изменилась.
Она рассудительно ответила:
— Ничто так не меняет человека, как время, я тоже так считаю.— Она выпустила его пальцы. Начала барабанить по столу. Ливену показалось, что руки у нее не очень чисто вымыты.
Он заметил:
— Твой отец —я видел его, когда уезжал из имения Глейма,— был уверен, что ты все еще живешь в той семье.
— Ах, отец! Но я же не могла там принимать гостей. Пришлось устраиваться самостоятельно.
— И ты не думаешь вернуться?
Она решительно ответила:
— Нет. После всего, что мне пришлось пережить. Ты же знаешь, я была в тебя влюблена. И ты, вероятно, даже представить себе не можешь, до какой степени.
В ее голосе уже не звучало насмешки. Только «я» и «ты» она произносила, как собственные имена, причем, видимо, не отдавала себе отчета в том, что «я» — это она сама, а «ты» — сидевший рядом с ней мужчина.
— Какие глупости, какие хитрости я только не придумывала, чтобы вернуть тебя. А так как это оказалось невозможным, то мне стало все равно. А теперь уже настолько все равно, что я даже представить себе не могу, что это было когда-то так важно для меня.
Она уже не помнила связи между событиями, как не помнил ее отец, плакавший при прощании с Ливеном.
Затем она весело спросила:
— Ну, как ты поживаешь? А знаешь, занятно, что я с тобой опять встретилась! Мы могли бы, если хочешь, сговориться на завтрашний вечер.