— Очень сожалею,— сказал Ливен,— но завтра я рано утром уезжаю из Берлина.
Он заказал и оплатил ужин. Затем отправился в Штеглиц.
Впервые он был рад, что Лютгенс дома. Впервые ему хотелось рассказывать самому, а не слушать, засыпая, разглагольствования Лютгенса. Тот спокойно выслушал его и дал себе волю лишь после того, как Ливен приписал своей жестокости то состояние, до какого докатилась девушка.
— Извини меня, Ливен, но у тебя в крови застряла чисто славянская бацилла самобичевания. У русских писателей то и дело наталкиваешься на героев, для которых нет больше радости, чем раскаяние. Я вынужден лишить тебя этой радости. Будь эта девушка такова, какой она представлялась тебе, никогда бы она не скатилась так низко, не сбилась бы с пути, оттого что любовник низко поступил с ней. Девицы такого типа всегда найдут повод сбиться с пути. С ними от природы что-то неладно.
Обычно Ливену приходилось подбадривать Лютгенса, сегодня он сам охотно выслушивал поучения и утешения приятеля.
V
Гешке был счастлив, когда его приняли на прежнее место. Правда, это была опять временная работа, но после долгих месяцев полной безработицы он и ей был рад. Не только Кале, его товарищ по партии, обещавший похлопотать за Гешке, сдержал слово, еще три-четыре человека в следующих инстанциях сдержали слово, и вот шудо свершилось.
Значит, все-таки хорошо, что он не отступился от них. Теперь они отблагодарили его за то, что он остался им верен. Хорошо, что он не дал себя сбить с толку, что послушался разума, а не сердца. Так размышлял Гешке, словно разум и сердце — это те две лошади, в которые запряжено его «я», как в былые времена была запряжена его подвода.
Ему нужно было утром три четверти часа на то, чтобы доехать до склада. За те же восемь рабочих часов приходилось делать гораздо больше концов и участвовать в погрузке. Раньше ему давали для этого подсобного рабочего. Гешке работал теперь опять у Сименса, где условия работы были еще хуже, чем в других местах. Для выполнения нового подряда, а именно постройки поселка на городской окраине, Сименс пустил в дело весь грузовой парк, взявший на работу и Гешке. На этот раз его сделали мастером-грузчиком. У Сименса, вероятно, чтобы утешить рабочих, их наделяли самыми звучными наименованиями, но рабочие говорили по этому поводу: «Хоть чины и хороши, а дают одни шиши».
Гешке заметил также, что разница между заработной платой и пособием по безработице не так уж велика, и если отбросить траты на дорогу и вычеты за рабочую одежду, то позволить себе можно уж не бог весть что. Правда, теперь к обеду было мясо, но только по воскресеньям. А покупку штанов, которые он обещал Гансу, все-таки пришлось отложить. Мария сказала, что она может скопить нужные деньги в течение трех месяцев, если он до тех пор не потеряет работу. Все же у Гешке была потребность как-то отпраздновать эту нежданно-негаданно свалившуюся на него удачу. Он уже давно обещал показать жене вишневые сады в цвету. Но всякий раз эта экскурсия всей семьей, со всеми тремя детьми по какой-нибудь причине оказывалась невозможной. А во время безработицы они все откладывали ее на следующую весну.
Девочка помогла матери сделать большой сверток с бутербродами, уложила и маленький пакетик молотого кофе; ночью Лена помогла также дошивать платье, лежавшее скроенным в ящике комода; мальчики предпочли бы не участвовать в этой поездке. Старший до последней минуты надеялся на своего учителя Дегрейфа, который брал его с собой на всякие экскурсии и спортивные праздники, хотя Франц уже не учился в школе. Но оказалось, что Дегрейф с несколькими учениками уехал под воскресенье за город. И Франц сердито что-то напевал, потому что Дегрейф на этот раз его забыл. Учитель возглавлял теперь сплоченную группу мальчиков, и Франц чувствовал, что они его оттирают. Франц поступил учеником на строительство. И дальше его судьба в лучшем случае ничем не будет отличаться от судьбы отца: то мелькнет надежда на работу, то опять торчи на бирже труда, вот и все. А он жаждал гораздо большего. Он считал, как и все люди на свете, что рожден для лучшей участи, и одновременно испытывал неосознанный страх, что жизнь так и пройдет мимо него. Соседские ребята, которые иногда прихватывали его с собой, ничего этого не испытывали. Какими нелепыми казались ему их песни и их прогулки в сравнении с его надеждами и опасениями. Даже когда они гребли и плавали, у них это выходило как-то неуклюже. Его учитель Дегрейф уже в школе требовал от «германского юноши» гораздо большего: необыкновенных усилий, опасных фокусов; все это вполне отвечало желаниям Франца — ведь он рожден для большего. И если бы Дегрейф предложил Францу последовать за ним на Луну, он согласился бы без возражений и даже не оглянулся бы, чтобы посмотреть на Землю.
Гансу очень не нравилось сидеть вот так, с прилизанными волосами, между матерью и сестрой в теснотище дачного поезда. Но едва только местность за окошком вагона позеленела, люди, невзирая на духоту и тесноту, облегченно вздохнули и повеселели. Когда Мария увидела широко распахнувшееся небо, ее охватила щемящая тоска по родной деревне. Вот уже много лет, как она лишена возможности съездить домой. Сейчас у нее опять мелькнула мысль о поездке. Но мечтать об этом бесполезно.
Гешке обливался потом и думал: «Лучше всего по воскресеньям сидеть у себя дома». Но по его понятиям о загородных поездках принято мечтать.
Наконец измученные пассажиры вылезли. Вся эта огромная толпа, потея и бранясь, растеклась по дорогам, которые вели к деревенским закусочным. Люди дивились, глядя на фруктовые деревья, которые здесь, в Вердере, действительно цвели — было время цветения. Елена шла немного впереди, широко раскрыв глаза, жадно дыша широкими ноздрями. Она еще никогда не слышала, чтобы земля так чудесно пахла, она не знала, что деревья могут быть покрыты белой и розовой пеной. Когда на строительной площадке зеленела живая изгородь, уже и это радовало ее. Братья лениво плелись мимо кустов. Гешке устремился к одной из садовых калиток, она была ему давно знакома. Он усадил семью вокруг стола под деревьями, а те над их головами продолжали спокойно цвести. Теперь он был горд и поездкой, и свободным столиком, вокруг которого усадил свое семейство. Гордился он и кофейником с кипящей водой, и ситечком, и тем, что Мария принялась готовить кофе, в точности как у себя в кухне. Взгляд Гешке случайно упал на лицо девочки, ион понял, что поездка удалась; Елена вся затихла, радуясь празднику, и пришла в полный восторг, когда на стол упал цветок вишни, словно хотел доказать девочке, что она действительно сидит под открытым небом.
Вдруг Гешке сказал:
— Вот был бы доволен сегодня покойный наш мальчик!
Мария грустно кивнула. Она не могла забыть о смерти старшего и обрадовалась, что Гешке в эту минуту сказал «наш». Она тихонько принялась укорять сыновей за то, что они то и дело прикладываются к кружкам светлого пива, которое заказал отец. Она раздала бутерброды, затем подперла голову руками и рассеянно стала смотреть на толпу, из которой доносились смех и визг.
Вдруг Гешке спросил:
— Что с тобой?
Она торопливо ответила:
— Ничего.
К счастью, он тут же встал и пошел в буфет. Мария не сводила глаз с соседнего столика наискось от нее. Там среди других людей она увидела невысокого человека. Все лицо его смеялось, и крупные белые зубы блестели. В точности так же смеялся он тогда в «Якоре». И совершенно так же прищелкивал пальцами, когда подыскивал ответ.
Теперь Мария поняла, почему она так долго откладывала эту поездку. Ведь вот почему-то сегодня деньги на нее нашлись? И почему-то Гешке повел ее именно в этот сад? Среди множества чужих лиц оказалось именно это, такое важное для нее лицо. Она сама не подозревала, как точно все запечатлелось в ее памяти — не только любимый, Эрвин, но и все, что окружало его. Она толкнула под столом Ганса. Мария всегда старалась ничем не выделять своего сына среди остальных детей Гешке. Теперь у нее не было выбора. Мальчик поднял голову. Тихое бледноватое лицо матери неожиданно изменилось. Это показалось ему настолько же странным, как если бы раскололось небо или земля или случилось еще что-нибудь, относительно чего он был уверен, что это неизменно. Он пододвинулся к матери вплотную, так как понял, что она хочет ему что-то сказать. Она обняла его, чтобы посмотреть, не попала ли ему в глаз соринка. Ганс сидел смирно, он понимал, что остальные не должны слышать.
— Наискось от нас,— прошептала мать,— сидит человек, когда он смеется, видны зубы. Не спускай с него глаз. Ты должен выяснить, где он живет, и никому ни слова. Об этом будем знать только ты да я.
Потом она сказала громко, так, чтобы слышали все и Гешке тоже,— он как раз вернулся к столу:
— Гансу домой пора. Я обещала тете Эмилии сдать сегодня работу.
Гешке начал ворчать. Мальчик тут же поднялся. Человек, которого ему показала мать, еще раз, смеясь, откинул голову, затем вышел с двумя приятелями из сада. А Гешке за своим столом некоторое время ворчал, что вот теперь все воскресенье испорчено. Мария же спокойно уговаривала его выпить еще кружку пива.
Ганс сел в поезд вместе с незнакомцем. Тот все смеялся и разговаривал со своими спутниками. На Потсдамском вокзале они вышли. Мальчик ждал, стоя у них за спиной, затем вскочил в тот же автобус. Они сошли на Бюловштрассе. Он последовал за ними через двор во флигель. И в нерешительности остановился: он услышал, как они поднялись до третьего этажа и отперли дверь. Тогда он ушел. Он слонялся по Бюловской набережной, где ему редко приходилось бывать, и размышлял о том, кто этот человек. Гансу было радостно, что у них с матерью есть тайна, в которую посвящены только они и больше никто.
Когда он вошел в кухню, родители ужинали. За столом сидела надушенная и разряженная тетя Эмилия. Отец тотчас начал браниться, почему Ганс вместо того чтобы вернуться домой, слонялся по городу. Мать пристально взглянула на Ганса, а он опять почувствовал радость, что у них есть своя тайна.