— Ты еще хорошенько все сообрази.
Затем поспешила к мужу.
— Он пока ничего не сказал, но все утрясется.
Вильгельм знал наперед: «Если кто умеет подъехать к этому чертову парню, так только Лиза, для нее он что угодно сделает».
Все ему до смерти надоело. Все эти просрочки и отсрочки, предупреждения и унижения, уговоры и разговоры. Правда, теперь кое-что пошло по-другому. Надо только некоторое время потерпеть в этом мраке, а потом взойдет солнце. Он ничуть не сомневался, что такая жизнь скоро кончится и начнется новая. И поскольку он вообще был способен представить себе что-нибудь, чего не видно воочию, это новое рисовалось ему как безмерная власть и величие для него самого или для всех, кто стоял над ним,— ведь от этой власти перепадет тогда и ему. И в свете этой власти все его тяготы исчезнут как дым. Но пока он трусил: что ждет его и семью, если Лиза все-таки ошиблась и брат больше не поможет ему?
II
Жены безработных отыскивали всевозможные рецепты, сохранившиеся со времен войны. Они бегали друг к другу в кухню и спрашивали, что можно сделать из яблочных очисток, капустных листьев, хлебных крошек и даже кофейной гущи. Они уже давно узнали друг от друга, что, например, на воде, в которой варилась картошка, можно сделать суп и засыпать его высушенной гороховой шелухой. Казалось, что Берлин — осажденный город, в котором люди поддерживают свою жизнь, питаясь самой неожиданной пищей. Мария очень огорчилась, когда, подавая в воскресенье на стол жаркое из конины, услышала возгласы детей: «Эй, но-о...»
Однажды Елена вбежала в комнату и заявила:
— Я получила работу.
Все посмотрели на нее с изумлением, именно так, как Елена себе и представляла по пути домой. Девушку еще ни разу в жизни не встречали с радостным изумлением. А сейчас все посмотрели на нее так, будто она изобрела что-то необыкновенное. Отец даже пододвинул ей стул, а мать -— тарелку. Елена принялась рассказывать: она тайком делала пробную работу для мастерской художественной штопки, одна девушка, с которой она познакомилась на бирже труда, показала ей кое-какие приемы, а также употребление особой иглы для стягивания ниток. Эта знаменитая и дорогая мастерская в западной части города отобрала для пробной работы несколько десятков женщин; мать ведь знает, какие у нее ловкие руки. А теперь ей сказали, что завтра утром, в восемь часов, она может явиться в мастерскую. Для начала ей будут платить восемнадцать марок в неделю. Отец сказал: «Вот это да!» Мать сказала: «Ты ведь всегда была искусницей». Девушке сейчас же наскребли тарелку супу. Елена чувствовала, что судьба решила теперь искупить свою вину перед ней. И вот в конце концов награда: она ведь всегда мирилась с тем, что некрасива, неостроумна и невесела, и это вынуждало ее молча сидеть в уголке. А теперь она, единственная в семье и даже на всем этаже их дома, получила хорошо оплачиваемую работу и, кроме того, особенно чистую работу, на которую не всякий способен и которая показала, чего Елена на самом деле стоит.
Чувство гордости и сознание своей полезности еще усилилось, когда она на следующее утро вбежала в подземку, чтобы ехать в западную часть города. «Удивительно,— думала она в битком набитом вагоне,—что все эти люди едут на работу, в моей семье я одна имею ее, да и во всем нашем доме очень немногие имеют работу».
Под вечер, когда она вернулась, ее ждал обед, точно она была главой семьи. Елену засыпали вопросами, она объяснила, что еще месяц будет продолжаться испытательный срок, но можно не сомневаться — она выдержит. Она оказалась еще искуснее, чем ожидали. Девушке сразу удалось показать свое мастерство: на автомобиле прикатила важная особа с Курфюрстендамм и, плача, оказала, что прожгла себе сигаретой дырку в новой юбке от костюма, она предложила владелице мастерской тройную плату, лишь бы костюм сейчас же при ней починили. Одна нижняя юбка этой дамы, которая нетерпеливо ждала, пока Елена штопала дырку, наверняка стоила дороже, чем целое бальное платье. Когда дама заплатила за работу столько же, сколько безработные получают за целый месяц, Елена не удивилась, как не удивляется астроном, когда к нему в телескоп попадет звездочка из целого звездного мира.
Месяц истек, и опять все ждали Елену с тревогой. Но девушка молча положила перед отцом пакетик, где было полфунта кофе, как доказательство ее окончательно упрочившегося положения. Ганс нашел под подушкой плитку шоколада; сестра спала на клеенчатом диване в кухне, и мальчик прошмыгнул к ней. Он сел на краешек дивана и принялся за шоколад. Елена смотрела на него без улыбки, но с тем выражением, с каким смотрят на человека, который дорог твоему сердцу. Старшему брату она ничего не подарила. Елена и Ганс отлично знали, что их связывает. И хотя Ганс молчал, он понимал причину этой щедрости. За ее костлявое, бледное лицо с черными, слишком широкими ноздрями мальчишки прозвали ее скелетом. И чтобы разозлить ее, повсюду рисовали череп. Однажды озорники схватили ее во дворе, зажали ей голову и измазали все лицо мелом и углем. Ганс как раз возвращался из школы. Он был слишком мал, чтобы вцепиться хулиганам в горло, но ударил их каблуком куда следует. И они тут же отпустили девушку.
Оскар Бергер, который ездил с Гансом на молодежную туристскую базу спортивного общества «Фихте», за последнее время стал частенько появляться на кухне у Гешке. У Марии всегда был наготове кофе, хотя и очень жидкий. Старший брат, Франц, поглядывал на этого гостя недоверчиво. Правда, он редко сталкивался с ним, так как был занят своими делами. Приятелям же он говорил: «Мой старик на этот счет безнадежен». Однако дома он помалкивал и держал про себя свое мнение. Мария догадывалась, с какими парнями сошелся Франц. Она сказала:
— И как ты можешь бывать у людей только потому, что там больше еды, чем дома!
На это Франц ответил:
— Да ты многого не понимаешь. Моя родная мать, наверно, поняла бы меня. Будь она жива, она знала бы, что ее сын не из-за жратвы туда ходит.
— Будь твоя родная мать жива,— сказала Мария,— она, наверно, надавала бы тебе хорошенько. Говорят, хорошая была женщина. Едва ли ей понравились бы эти хулиганы.
Франц посмотрел на нее, и в его взгляде была ненависть.
А Мария с грустью старалась вспомнить, когда она упустила этого мальчика. Ведь она твердо решила не быть мачехой детям Гешке. А теперь Франц ушел в бешенстве; он хлопнул дверью кухни, и вдруг она с испугом подумала, что звук этой хлопнувшей двери никогда не затихнет. Правда, она шила на мальчика и стряпала, как на собственного сына, но никогда не переживала из-за него тех тревог и забот, которые не дают ночью заснуть. А Гешке, родной отец, был до такой степени измучен постоянной безработицей, которая казалась ему непонятной и постыдной, что мало обращал внимания на своего сына. Вот из-за этой нерадивости Франц от них и ускользнул.
Но малышу она не даст ускользнуть от нее. Гешке бранил его так же, как и старшего, оттого-то Ганс под любым предлогом старался удрать из душной квартиры и слонялся где-то по городу. Мария тихонько совала ему последний грош, чтобы у него было на проезд. Он всегда возвращался домой счастливый, и то, от чего он бывал счастлив, вероятно, было достойно счастья. Она никак не могла понять до конца все, о чем он рассказывал: про какую-то звезду, про костер, про Советский Союз, про одну девочку, которую зовут Эмми.
— Ганс знает, за кого он,— говорил Оскар Лупоглазый.
Мария хорошенько не понимала, что это значит — за кого должен быть Ганс, и за этих ли людей она сама, и Гешке, и дочь, и, может быть, соседи, и, может быть, тетя
Эмилия. Однажды Лупоглазый притащил газету и показал Гансу снимок:
— Вот видишь, эти все с нами. Это все мы,— Он сказал Марии, также склонившейся над фото: — Это рабочий класс, фрау Гешке, а вот это делегат от нас, это — от негров, это — от китайцев, это — от русских.
В комнату вошел Франц, он остановился в недоумении и сказал:
— А тебе, парень, что за дело до этого? Мы ведь живем здесь, в Германии.
И пошла история. Оскар назвал Франца врагом рабочего класса, а Франц ответил, что это, мол, вздор, никаких классов нет, есть только расы. И у него, Лупоглазого, видно, испорченная кровь течет в жилах, раз он не чувствует, что такое раса. А Оскар Лупоглазый возразил: уж, конечно, немецкому рабочему негритянский рабочий ближе, чем господин Сименс, у которого работает его отец, если даже господин Сименс случайно и уродился немцем.
Мария слушала обоих, нахмурив брови. Она спрашивала себя, кто ей ближе, гораздо ближе — негр, такой же бедняк, как она сама, или какой-нибудь богатый господин, который говорит по-немецки? И да и нет, и нет и да. Разобраться в путанице этих чужих мыслей ей было так же трудно, как ворочать камни.
Пришла Елена, и спор кончился. Елена приглянулась старшему брату Оскара Хейнеру. Он встречал ее по вечерам возле ее мастерской. Но в дом ее родителей они всегда входили порознь; он был неразговорчивый и медлительный. Елена обычно тоже не была разговорчива. И теперь вся семья удивилась, когда она в присутствии Хейнера неожиданно засмеялась. У нее еще не было ни одного поклонника, и то, что Хейнер вдруг увлекся ею, Елена так же приписывала судьбе, как и работу, которую получила одна из всей семьи. Мария была за нее рада: девушке нужна любовь. И Гешке теперь относился лучше к этому чужому парню. Ему не нравилось только, что Хейнер подстрекает Ганса, потому он раньше и сердился, что тот ходит к ним.
Когда Хейнер брал по воскресеньям с собой за город Елену, Мария была довольна, она думала, что теперь Ганс будет под присмотром сестры. Однако напрасно Мария надеялась: сестра не очень-то присматривала за ним — едва они приезжали на туристскую базу, как парочка уединялась. Елене казалось, что, перестав быть никому не нужной, она перестала быть и невзрачной, она уже не стыдилась своих огромных ноздрей, которые как будто даже стали меньше. Теперь она училась плавать в озере, о чем раньше и мечтать не смела, и гордилась своим стройным молодым телом, которое обычно было скрыто залатанным, вылинявшим платьем. Дома она знала только, что у нее некрасивое лицо, а здесь выяснилось, что у нее крепкая молодая грудь, стройный, гибкий стан. И она была спокойна и довольна. На базу приехал старик учитель, дети понесли ему свои книги. Он сел посреди них на камень, принялся читать и объяснять им. И тут обнаружилось, что самые трудные слова запоминала именно Елена и она же разбиралась в самых запутанных вопросах. Старик с удивлением остановил свой светлый взгляд на девушке: он подумал, что давно ждал такой вот ученицы, как она ждала такого учителя. До сих пор она знала только, что штопает гораздо искуснее других женщин. А сейчас вдруг оказалось, что она может объяснять совершенно новые для нее мысли и никто так быстро не схватывает их, как она.