Ганс подбегал к сестре, только когда у него были порваны штаны или он нуждался в какой-нибудь помощи. Дети скоро поняли, что она может выручить из любой беды. Большие группы людей обычно разбиваются на меньшие, и здесь дети образовали маленькие самостоятельные группы. Иные теснились возле старика учителя, который объяснял книжки, иные обступали сухопарого человека, рассказывавшего про звезды; его особенно любил маленький горбун, отец которого торговал старым платьем. Ганс не хотел бы иметь такого отца, но он очень дружил с сыном, который вечерами в городе, откинув голову на горб и устремив кроткие близорукие глаза в небо, рассказывал про те звезды, которые блестели над Бель-Альянс-Плац. Иные же охотно собирались вокруг мордастого дерзкого парня, уже прошедшего огонь и воду и хваставшего своими приключениями. Немало женщин, девушек и детей теснилось вокруг Елены, с которой можно было посоветоваться решительно обо всем: как перекрасить платье, и как приготовить такое-то кушанье, и что говорил старик учитель. Едва Елена выходила из дому, чтобы ехать на вокзал, а затем на базу, как ее охватывало ощущение счастья, будто она вступала в новый мир. Для нее тогда кончался тот, другой, испорченный мир, в котором она была некрасивой, невежественной девушкой. А в этом новом мире, жизнь в котором начиналась теперь, не только последние были первыми, но и невежды становились умными, а дурнушки-—красивыми.
Так как сестра Елена постоянно уединялась с Хейне-ром, Ганс привязался к маленькой Эмми, которую коротко остриженные волосы делали похожей на мальчика. Эмми жила на другом конце Берлина и никогда не приходила к нему домой. Но он знал, что она поджидает на шоссе, чтобы увидеть его уже издали. Она ждала, как ждут женщины.
Мартин сразу сказал Гансу, что должен скоро уехать. Так как Ганс, видимо, пропустил это мимо ушей, Мартин решил, что тот, должно быть, не слишком огорчен его отъездом. Ганс был теперь так крепко спаян со своей группой, что мало думал о Мартине и только изредка, когда она не собиралась, ездил на Александриненштрассе.
Он даже не очень удивился, когда его друг однажды приказал ему отнести чемодан на вокзал. Мартина огорчило, что Ганс так холодно относится к его отъезду. Но он утешал себя тем, что все же оставил какой-то след в его жизни, даже если Ганс потом и забудет, кто именно оставил этот след. Когда они подходили к вокзалу, он сказал:
— Ты должен быть твердым, что бы тебе ни угрожало.
Ганс спросил:
— Когда ты вернешься, сегодня же или завтра?
— Я уже давно сказал тебе, что больше не вернусь.
Ганс оторвался от рельсов, которые внимательно разглядывал. Он так пристально посмотрел в глаза Мартина, как взрослые уже не умеют смотреть, а из детей—-только те, кто еще не понимает, что скрыто в глазах взрослых. Лицо его казалось острым и злым. Крошечные точечки, мерцавшие иногда в его зрачках, вспыхнули и погасли. Взгляд стал холодным, зубы приоткрылись. Мартин боялся смотреть слишком долго в глаза мальчика, он отвел свой взгляд.
— Я уже давным-давно сказал тебе о своем отъезде. Я еще вчера повторил, что сегодня уезжаю.
Ганс ответил:
— Нет.
— Да что ты выдумываешь? Я тебе несколько раз говорил, что мне скоро придется уехать.
— Вы мне никогда не говорили, что вы хотите уехать насовсем, далеко, без меня.
— Но послушай, ведь совершенно ясно, что я должен уехать без тебя. Не могу же я взять тебя с собой!
— Почему не можете?
Мартин привел причины. Мальчик слушал с мрачным видом. Но чем больше друг старался ему все это объяснить, тем запутаннее становились объяснения. Наконец Ганс опустил глаза, словно с него довольно было смотреть в изолгавшиеся глаза взрослых. Проводник крикнул, что пора садиться в вагон.
— Обещаешь всегда быть порядочным?
Ганс сказал:
— Ну да.
Он даже не подождал, пока отойдет поезд. Посвистывая, он лениво пошел прочь. Оглянуться, тем более помахать рукой казалось ему бессмысленным. Обычно он считал, что сердце — это такая штука, о которой только поется в песнях да болтают соседи. Сейчас он мог коснуться его пальцем — этот человек сделал ему больно. Раньше Мартин был добр к нему, и Ганс всем сердцем привязался к старшему другу.
За последнее время мальчик реже навещал его. Мартин стал ему не так нужен. Да и веселее было с ребятами у лагерного костра, чем с одиноким молчаливым человеком в его комнате. Но все хорошее вошло в жизнь Ганса благодаря этому человеку: новые друзья, песни, кино, даже звезды. Все это с Гансом останется. А друг — друг уехал. Что бы там ни было, а Мартин изменил Гансу. Верно, уж не так сильно любил его, иначе не бросил бы его, Ганса. А Ганс любил Мартина, как никого не любил ни раньше, ни вообще. Мать в счет не шла: она была просто тут, как снег или солнце.
Ганс бегал по городу, пока не стемнело. Весь город казался ему опустевшим, а шумные улицы и заманчивые кино — унылыми и безлюдными. Как он будет жить теперь?
Однажды вечером Левин столкнулся со знакомым; тот садился в такси, но при виде Левина опустил на тротуар занесенную было ногу.
Венцлов еще не привык всегда иметь деньги в кармане и ездить в автомобиле, чтобы поспеть вовремя. Он все еще пугался при. взгляде на счетчик. Но потом вспоминал, что деньги, которые он за это краткое прощальное посещение Берлина истратит на такси,— пустяк: ведь у него лежит в бумажнике аванс на дорогу. Однако сейчас ему не удалось уехать вовремя. Он так давно не виделся с Ливеном, что в первую минуту этот худощавый блондин показался ему незнакомым. И только слегка выступающие скулы на тщательно выбритом красивом лице и первые слова, произнесенные вкрадчивым, но резковатым голосом, напомнили Венцлову кого-то, кто звался Ливеном и с кем он раньше был знаком.
Оба чувствовали то, что чувствуешь всегда, неожиданно встретив приятеля, с которым был связан в былые дни. Тотчас же невольно думаешь о том, как быстро проходит время и как оно уносит с собой молодость. А потом — что ты все-таки еще и сейчас молод, но только тогда молодость была другая, более свежая, неизжитая, как бы более молодая молодость. И в той, другой, свежей молодости что-то связывало тебя с этим человеком, который сейчас вдруг оказался перед тобой. Он изменился так же, как изменился ты. В чем же Ливен изменился настолько, что Венцлов его даже не сразу узнал? Во-первых, он был в штатском, а не в форме. В воспоминаниях Венцлова Ливен был так неотделим от военной формы, что сейчас, без погон, это был даже не настоящий Ливен. Но, посмотрев на него вторично, Венцлов нашел и тут же заявил, что Ливен удивительно мало изменился. Взгляд его серых, косо поставленных глаз был так же независим и насмешлив, как прежде. Так же блестели слишком мелкие мышиные зубы между дерзкими красивыми губами. Ливен держал под мышкой портфель; у Венцлова мелькнула мысль, что Ливен наверняка занимает какой-нибудь особый пост.
— Да нет же! — отозвался тот.— Я просто служу в банке у Геймса.
Оба одновременно пригласили друг друга в ближайший ресторанчик, чтобы отпраздновать встречу. Но тут же, входя, каждый подумал: «Зачем я его пригласил?
Ведь в прошлом вышло что-то неладное, и оно касалось нас обоих. Ведь произошло что-то неприятное, о чем не следует вспоминать, чего мы не должны касаться». Они уже сидели за столиком, когда оба вспомнили: ах, да, эта история с разводом Леноры. Ливен уже давно слышал, что Клемм и его шофер погибли во время какой-то автомобильной катастрофы. Но он отнесся к этой катастрофе с глубоким равнодушием. Его нимало не заинтересовали рассказы о происшедшем. И так как он взял за правило никогда не возобновлять былых романов, а кроме того, Ленора не играла никакой роли в его воспоминаниях, оба так и не заговорили на ту тему, которой опасался Венцлов. Он подумал: «Наверно, жизнь у тетки Амалии отбила у бедняжки Леноры охоту к приключениям. Но не удивительно, что она однажды влюбилась в этого малого, он очень недурён».
— Значит, вы до сих пор в армии? — сказал Ливен.— Если так можно назвать ваш рейхсвер.
На его красивом спокойном лице Венцлов заметил насмешливое выражение, несмотря на то, что глаза были опущены. Это выражение появлялось у него всегда, когда он высказывался о чем бы то ни было, хотя бы предмет и не заслуживал насмешки. Венцлов вспомнил, что в присутствии Ливена обычно стеснялся обнаруживать свои чувства, будь то негодование или восхищение. Он рассказал о предстоящем путешествии. Ливен заметил:
— Никак понять не могу, зачем вы едете к китайцам? И почему у вас не хватает терпения подождать, пока люди, подобные вам, займут здесь подобающие места?
Длинные руки Ливена и даже то, как он налил вино в бокалы, почему-то не понравились Венцлову, не понравились и необыкновенно густые и длинные ресницы собеседника. Он подумал: «Лучше Леноре об этой встрече не рассказывать». Заиграла музыка. Первые пары, изгибаясь, уже протискивались между столиков. Табачный дым пластами висел над столиками, сквозь него поблескивали бокалы, зубы, серьги. За окнами были видны прижатые к запотевшим стеклам носы и глаза, полные любопытства и удивления.
Венцлов сказал:
— Я еду потому, что там я сразу займу место, на котором буду нужен.
Ливен ответил:
— Каждый из нас где-то нужен, и прежде всего здесь.
И вовсе нет надобности уезжать из Германии, чтобы найти то место, на котором ты нужен.— Теперь в его лице уже не было насмешки. Он посмотрел на Венцлова в упор.— Для нас ценны даже самые скромные усилия. Нам нужны теперь все. Нам нужны и вот эти...— Он указал на приплюснутые носы за стеклом.— Нам нужны крестьяне на полях, нам нужны вы и я...— Он невольно употребил те же слова, которые произнес Отто Ливен, когда Эрнст собирался ехать служить за границу.
Венцлова он навел на раздумье, хотя сам Ливен часто себя спрашивал, внесет ли та победа, на которую так надеялись его новые друзья по национал-социалистской партии, существенную перемену в эту унылую и однообразную жизнь. Уже по тону Ливена Венцлов догадался, на чью именно победу, на какую партию и на какое будущее Ливен намекает. Венцлов подумал: «Значит, вот к какому берегу он пристал, и он тоже...» Венцлов жаждал порва