ть нити, связывавшие его все с той же унылой жизненной колеей, даже если для этого надо было уехать очень далеко и оставить неразрешенными множество сомнений. Хотя в их разговоре имя Гитлера не было названо, но мысль о нем то сковывала, то волновала Венцлова. Его притягивала дерзновенная напористость, которой в его жизни так не хватало. Чтобы не омрачать их встречи, Ливен торопливо положил свою руку на руку Венцлова:
— Во всяком случае, те опорные пункты, которые вы там создадите, нам чрезвычайно пригодятся.
— Теперь мне пора домой,— сказал Венцлов и тут же добавил, чтобы имя его сестры Леноры как-нибудь не замешалось в разговор: — Моя жена не хочет перед отъездом ни одной минуты быть без меня, она ведь с детьми пока остается здесь. Я обещал провести этот вечер в семье.
— А я однажды был у вас,— вспомнил Ливен,— я даже у вас ночевал, и вы ночью подошли к моей кровати, вы были чем-то расстроены, но только чем... Ах да, в Груневальде кого-то откопали, и об этом было в газетах, а вы как раз за несколько дней до этого прихлопнули там одного парня...
— И вы, и Клемм,— торопливо добавил Венцлов,— и еще тот конвойный, который вез парня в машине, а потом отвел в лес... Теперь я припоминаю, нам пришлось тогда поменяться машинами.— Хотя Венцлов давно уже
не вспоминал об этом случае, но сейчас его охватило то же беспокойство, которое он испытал при неожиданной встрече с Ливеном. Полуосознанная уверенность в превосходстве этого остроумного и блестящего человека подсказывала Венцлову, что с ним нужно держать ухо востро.
А Ливен продолжал:
— Увы, мы за это время стали старше, и такие штуки уже не действуют нам на нервы. А что, старушка еще жива?
— Тетя Амалия? Ну еще бы! Мне кажется даже странным самый вопрос, жива ли она? Разве она когда-нибудь может умереть, наша тетя Амалия?
Ливен еще остался сидеть за столиком. Он рассматривал женщин с гладкой кожей, в пышных мехах. Ему страстно хотелось все это послать к чертям и уехать, как Венцлов. Ему хотелось сделать именно то, от чего он только что отговаривал Венцлова, и он негодовал на судьбу за то, что такое путешествие и такие задачи предстоят Венцлову, а не ему. Ведь это же самый будничный, добропорядочный человек, ему нужны покой, одобрение начальства, своей собственной жены, а может быть, даже этой до ужаса костлявой и, видимо, необычайно живучей тети Амалии.
Вероятно, на Дальнем Востоке, как и здесь, в Германии, Венцлов, выполняя самые опасные и щекотливые поручения, будет думать только о наградах и похвале начальства, но сам не испытает никакого удовольствия, никаких острых ощущений.
Он же, Ливен, ощущал жизнь, только когда стоял на тончайшей грани между жизнью и смертью, на грани, которой с таким ужасом избегают мелкие людишки. От серых будней у него почти делалось головокружение, как у канатоходца, который чувствует себя уверенно на своем канате и неуверенно на ровной земле. И этот ресторан, в котором он сидел теперь так спокойно, и музыка, и ловкие кельнеры, и танцующие парочки, то медлительные, то необузданные, в соответствии с ритмом музыки, и оранжевые ковры — все это находилось на безопасной ровной земле.
— Ты должен привыкнуть к терпению,— говорил ему его новый друг Вейдель.— Мы должны дождаться, пока все люди, шагая под свои старые марши, примкнут к нам, а тогда мы заиграем другие марши.
А Ливен думал: «Вот этот Венцлов сидит сейчас в своей столовой среди семьи, может быть, он уже лег в постель. Но чтобы вырваться из родного дома, нужно его иметь, этот родной дом, и чтобы расстаться с семьей, нужно иметь семью».
IV
Однажды Мальцан сидел утром против своего старого друга Шпрангера в его кабинете. Выражение хитрости и насмешки, то и дело появлявшееся раньше на лице Шпрангера, теперь к нему как бы приросло. За последние годы ведение одного запутанного процесса за другим упрочило его известность и состояние. Его правильное лицо с тонким носом и коротко подстриженными усами стало постепенно неотъемлемой частью определенных судебных процессов, так же как определенное дерево становится неотъемлемой частью пейзажа. На всех знаменитых процессах — разбиралось ли убийство, совершенное по приговору феме1 или дело Карла Осецкого — его лицо неизменно появлялось в зале суда. И постоянная публика этих процессов уже привыкла к тому, что он здесь, как люди привыкают видеть на празднествах одних и тех же генералов, министров и красавиц. Хитрость и насмешка незаметно как бы врезались в черты его лица и мало-помалу придали ему выражение скрытой жестокости.
Мальцан сказал:
— Ты — знаменитость. А я остался тем, чем был,— отставным майором.
— Тогда сделай мне хоть одно одолжение,— сказал Шпрангер смеясь,— и время от времени пользуйся безвозмездно моими советами, за которые мои клиенты обычно предлагают мне большие деньги. А если ты один раз послушаешься меня, тебе больше не придется ломать себе голову.
— Я больше и не ломаю себе голову, но то, что Венцлов именно сейчас уезжает так далеко и, может быть, надолго, для нас очень серьезное обстоятельство.
— Мальчик уезжает далеко именно сейчас... Ты мне позволишь называть его мальчиком. Хотя он твой зять и имеет уже троих детей, но для меня он остался тем же серьезным мальчиком, который приходил сюда, чтобы поговорить о своих сомнениях. Вспомни времена капповского путча! Нам пришлось чуть не силой его удерживать, а то он так и побежал бы в полной военной форме к Бранденбургским воротам, приветствовать Каппа. И почему ты говоришь «именно сейчас»? Да, именно сейчас такая командировка — дар судьбы. Этот Чан Кайши или как его там зовут, этот желтый дуче получил указание с неба, разумеется, с западного неба, пригласить к себе Секта и всю его свору, чтобы они натаскали его армию и при этом поупражнялись, как лучше уничтожать красных. Это знамение с неба касается и нашего мальчика в нашем частном случае, и всего порядка на земле в целом. Представь себе, что Советский Союз получит там, в Азии, еще этот красный привесок. Тогда на земле окажется семьсот миллионов большевиков. А нас, немцев, всего-навсего шестьдесят миллионов, ты только себе представь! Конечно, это еще далеко не всемирная революция, о которой мечтал их Ленин. Но все же соседство пренеприятное. Азия — ведь это не пустяк! И он совсем не так глуп, как желт, этот китайский дуче! И никто, никто не умеет так навести порядок, как наши офицеры, которые знают свое дело. Это относительно порядка на земле. А теперь о семье: я тебе не случайно напомнил, что наш мальчик был вне себя в те капповские дни. Так позволь тебе сказать, милый друг, что наступили опять такие же дни. Но только на этот раз старая веймарская тележка окончательно разобьется.
— Если ты так уверен, что она разобьется, то почему ты хочешь, чтобы он уехал?
— Ну, пока до этого дело не дошло. Когда в наших руках снова будет вся страна и армия, тогда мальчик может спокойно вернуться, но все это еще проблематично. Мы представили публике друг за другом трех фокусников, и каждый показал, что он умеет: поклон направо, поклон налево. С одной стороны — восточная помощь, чтобы бароны не ныли, а с другой стороны — молодежь помогает в деревне голодному населению. Прусские конюшни очистили, но других коней, хотя они и ржут, к кормушкам еще не подпустили. Сначала говорилось: штурмовые отряды — отлично, воля нации к вооружению и так далее, и так далее. А что, если эти штурмовики станут сильнее рейхсвера? Если произойдет драка? Я, правда, знаю довольно хорошо, что такое национал-социализм, но что такое нация, откровенно говоря, я не очень хорошо знаю. И если у этой нации окажутся две воли к вооружению вместо одной, что тогда? Мне кажется, наш мальчик будет очень против того, чтобы вдруг начать стрелять в штурмовиков, которые ведь выражают волю нации к вооружению, а не стрелять — выделяться среди остальных, перейти на другую сторону — тоже неприятно. Его место среди своих. Тогда нам в этой комнате удалось удержать его от путешествия к Бранденбургским воротам, а теперь мы его будем держать в Китае, подальше от всей этой неразберихи.
Мальцан спросил:
— А ты веришь, что все это кончится как надо?
Но тут вошла фрау Шпрангер. Она все еще была хороша— продолговатое лицо, белоснежные волосы. Однако легенды об ее красоте в молодости теперь напоминали только о бренности всего земного. Пудра лежала на ее веках и голубоватых жилках, как иней. Она улыбалась и смеялась чаще, чем прежде, желая показать, что на щеках у нее все еще ямочки, а непросто какие-то впадины, складки и морщины. Мальцан легко вскочил и поцеловал ее руку. А Шпрангер, в то время как жена ставила на стол поднос с пропыленной бутылкой старого коньяка и двумя смешными стаканчиками, продолжал разговор:
— Я уже отвык от веры во что-либо. Из трех основных краеугольных добродетелей—веры, любви и надежды — я две первые отбросил и сохранил только надежду. Я могу только надеяться, и я надеюсь на такого человека, который окажется достаточно сильным, чтобы прекратить весь этот шабаш и обуздать то, что мы называем народом,— эту темную, плотную массу, которая и в дождь и в ясную погоду затопляет наши улицы и по еще неведомым химическим законам то растекается, то угрожающе сгущается, как кровь. Брюнингу этот фокус не удался, ему не помогло ни угодничество, ни чрезвычайные законы. Не удался он и Папену, несмотря на всю его хитрость и безупречные манеры. Боюсь, что с этим не справится и Шлейхер. И очень вероятно, что справится Гитлер. Он сам вышел из низов, и потому лучше других знает, как там обстоит дело. Говорят, это какой-то припадочный истеричный пошляк, но он как будто одержим некоторыми идеями, которые нам весьма кстати. И потом, в конце концов, если мне принесут золотой слиток, который я могу использовать, то мне решительно все равно, сделал его алхимик или нашел геолог. И по мне, пусть он сколько угодно выкатывает глаза, и орет, и трясет своей прядью на лбу, я ведь не собираюсь выдавать за него свою дочь. Я ее уже давно выдал за атташе посольства. По моему скромному мнению, этому человеку нужно дать несколько лет сроку и, конечно, достаточно денег. Но это еще необходимо объяснить тем, от кого все зависит. Словом, я нахожу, что предложение, которое сделали твоему зятю и нашему мальчику — пожить некоторое время за границей,— просто счастливый случай, ибо, когда он вернется, в Германии все встанет на свои места и будет ясно, в кого надо стрелять.