Мертвые остаются молодыми — страница 56 из 119

Фрау Шпрангер сказала:

— Разрешите налить вам еще стаканчик, милый майор, вы знаете, мой муж не позволяет стирать пыль с бутылки. Он называет это ароматом времени, а я — просто грязью.


1 Тайные фашистские судилища, расправлявшиеся с представителями коммунистической партии и революционными рабочими.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

I

Тетя Амалия всегда с нетерпением ожидала, когда на Шарнхорстштрассе появится почтальон, но не сбегала с лестницы, как ее племянница Ленора. По разнообразным звукам, следовавшим за стуком калитки, по восклицаниям радости или огорчения она узнавала, пришло ли от Венцлова письмо молодой жене, жившей в соседнем доме, или он написал тетке, которая заменяла ему мать. Если письмо было адресовано ей, она запиралась в своей комнате с фонарем, хотя цветные стекла в нем только затрудняли чтение ее ослабевшим глазам. Конверт, надписанный таким же ровным и аккуратным почерком, каким был человек, надписавший его, был для тети Амалии лучшим или, быть может, единственным подарком, на который она в жизни еще могла рассчитывать.

Здесь, в своем фонаре, она чувствовала себя связанной с отдаленной точкой на другом конце света; там находилась частица ее плоти и крови, ее существа. Пробежав письмо, она звала Ленору, чтобы та прочла его вслух.

«Дорогая тетя Амалия,— писал Венцлов,— ты можешь найти место, где я нахожусь, на карте генерального штаба. Я живу здесь вместе со своим другом Боландом и нашим переводчиком Гань Синляо — вы уже знаете его по моим прежним письмам, это он был прикомандирован ко мне с самого начала и сопровождал меня в глубь страны. Хотя даже Боланд настаивает на том, чтобы мы держались обособленно, как нам настойчиво рекомендовали наши немецкие начальники, я считаю его человеком почти близким, насколько это возможно по отношению к представителю желтой расы. Он учился за границей и знает английский не хуже меня и даже немного немецкий. В нем нет ни одного из туземных пороков. Он превосходно воспитан. Во время наших переездов старается показать нам красоты своей страны и объяснить ее особенности.

И поскольку речь идет о пейзажах и произведениях искусства, это ему удается. Но вообще здесь повсюду такая бедность, которая далеко превосходит все самое тяжелое, что ты, дорогая тетя Амалия, можешь наблюдать в северных и восточных районах Берлина. У нас безработные жалуются на обед, которого здесь целой семье хватило бы на неделю. Но эта раса—что для нас совершенно непонятно — привыкла к нищете и лохмотьям, к болезням, к голоду и даже к смерти.

Я тебе, дорогая тетя Амалия, давно не писал, потому что был все это время очень занят. Ты не можешь вообразить, каких трудов это стоит — создать из такого человеческого материала настоящих солдат. Генерал Чан Кайши знал, что делал, возложив именно на нас эту задачу.

Только мы с нашим опытом, приобретенным во время войны и во время мира, можем выдрессировать этих людей, не представляющих себе, что такое дисциплина. И даже тогда, когда мы считаем их вполне вымуштрованными, они в решающую минуту перебегают к противнику. Вы там, в Германии, представить себе не можете, до чего они ненадежны. Повиновение и дисциплина для этих кули только пустой звук. Они действуют, сообразуясь лишь со своим чувством, которое у них играет решающую роль. Мы должны быть ежеминутно готовы к тому, что местное население вдруг поддастся красной пропаганде. И так же как у нас в больших городах есть уже известные красные районы, так и здесь, в этой, казалось бы, мирной стране, где все принимает гигантские размеры, существуют целые красные провинции. Имение, в котором мы стоим, находится у самой границы такой красной провинции, поэтому мы возвели здесь укрепления и проложили подъездные пути, по которым могут подойти моторизованные части. Я пишу об этом только потому, что некоторые воображают, будто у этого нищего народа нет вообще никакого оружия и он не способен оказывать нам серьезное сопротивление. Многие уходят на юг, к красным, раньше чем мы успеваем их окружить. Конечно, иным не удается удрать, и они прячутся. Мы, отыскивая их, прочесываем всю местность. И разговор с ними потом недолог — тем более, что смерть, как я уже писал тебе, в этой стране не имеет такого значения, как у нас, а существование этих людей угрожает нашему продвижению в красные районы особенно потому, что они обычно прикрываются самыми мирными профессиями и, только когда приближается армия, объединяются в опасные банды. Представь себе, дорогая тетя Амалия, что у нас дома был бы садовник или почтальон, который вдруг оказался бы главарем разбойничьей шайки! Так, например, на днях перерезали весь штаб дивизии.

С некоторых пор у нас царит волнение, так как японцы заняли Шанхай и на севере древнее государство Маньчжурия отделилось от Китая. Конечно, китайцы с их ненавистью к чужеземцам не в состоянии понять, что у врага, которым они считают Японию, есть многое, чего им самим недостает и благодаря чему японцы добились успеха. На мой взгляд, чем раздувать эту ненависть, лучше было бы воздействовать на население, чтобы оно покорилось и признало власть противника, раз он оказался сильнее. Но большинство, даже мой переводчик, сочли бы это оскорблением.

Вот он идет, пора кончать. Мы обещали научить его игре в скат. Он очень скромный и тактичный человек, и приходится искренне сожалеть, что устав запрещает нам всякое сближение. Даже ты, дорогая тетя Амалия, видя, как он умеет держать себя, иной раз забывала бы о том, что он принадлежит к желтой расе. У него отличная выправка, а главное, такая любовь к родине, которая заслуживает более достойной родины».

— Мне очень хотелось бы,— сказала тетя Амалия,— познакомиться с этим китайским Гансом или как там его зовут.

-— Надо поискать его на снимке,— отозвалась Ленора,— Фриц прислал Ильзе карточку.

Тетка подавила в себе вспышку ревности, которую испытывала всякий раз, когда Венцлов сообщал какие-нибудь сведения о своей жизни соседям, а не ей. Вся ее доля участия в жизни, все ее желания и надежды были связаны с племянником, и она не хотела терять ни грамма от этой доли.

Хотя в семье было принято обмениваться полученными письмами, проходило несколько часов, а иногда и дней, пока тетя Амалия наконец решалась переслать полученную ею корреспонденцию соседям. Даже смех обеих девочек, доносившийся из сада, казался ей дерзостью со стороны этих осчастливленных судьбою людей. Она предпочитала старшую, хмурую, некрасивую, похожую на мальчика Аннелизу младшей, Марианне, которой благодаря ее веселому нраву и миловидности восхищалась вся семья. А колыбель сынишки Венцлова — он был для нее все равно что родной внук — она охотнее всего перетащила бы к себе в фонарь.

После каждого письма Ленора Клемм особенно остро чувствовала, что все эти далекие страны не для нее. И этот восхваляемый братом переводчик казался ей невероятно чужим и притом наделенным всеми качествами, какими обыкновенно наделены мужчины в бесчисленных книгах, которые она прочитывала по ночам в своей девичьей постели. Зато юному Хельмуту было очень скучно с вечно читавшей матерью и вечно грезившей теткой, и он живо интересовался далекими странами. Он надеялся повидать их, он уже заранее предвкушал сладость путешествий. Он любил дядю, которого едва знал, лишь потому, что тот был далеко и его письма хоть изредка нарушали однообразную жизнь семьи.

У маленького Клемма было две опоры в его скучноватой жизни: первая — это покойный отец, чей образ он создал себе частью с чужих слов, частью на основе собственных скудных воспоминаний; вторая —дядя Фриц Венцлов, который сейчас находится очень далеко, но все же достижим и со временем вернется. Иногда Хельмуту удавалось послушать дома, как мать читает дядины письма, обычно он слушал их у соседей, где эти письма читались вслух Мальцанам и их гостям — регулярно собиравшимся у них старым офицерам, часть которых уже вышла в отставку. Была у Хельмута еще третья опора, но она была от него так далеко, что служила даже не опорой, а скорее путеводной звездой. Под матрасом он хранил портрет Гитлера; об этой тайне знал только его учитель, вешавший такой же портрет внутри классного шкафа, подальше от глаз инспектора, чтобы Веймарская республика его не рассчитала. В этом отношении маленьким кузенам Хельмута в Эльтвиле, сыновьям дяди Клемма, двоюродного брата покойного отца, было легче: в их спальне висел Гитлер во всех видах — не только снимки из газет, приколотые кнопками, но и настоящие портреты на глянцевой бумаге и в рамках. Когда гости иронизировали по этому поводу, отец мальчиков обычно отделывался шуткой. Ибо ни для личных, ни для официальных гостей не было тайной, что в Эльтвиле имелась груп- па уважаемых лиц, которая задавала тон всем почтенным семьям в округе, а она отзывалась о частично или временно запрещенной партии отнюдь не с насмешкой и недоверием.

Но здесь, в Потсдаме, мальчик не мог даже подолгу смотреть на фюрера, ибо портрет его не висел на стене. Он был как звезда и словно ближе к покойному отцу, чем к живым людям, хотя бы и находящимся очень-очень далеко от Хельмута; ведь звезды там, наверху, скорее имеют отношение к потустороннему миру и к его обитателям мертвецам, чем к земле. Тетки, старые девы, ворчуньи, редко смотрели на них. Они хныкали, когда мальчик отправлялся со своим учителем на собрание гитле-рюгенда или за город. Они постоянно восставали против этой жажды Хельмута сломать перегородки, отделявшие его от других немецких мальчиков. Их возмущали совместные маршировки, иногда даже под командой молодых людей, не принадлежащих к лучшим семьям,— сыновей почтальонов, мясников или сапожников. Эльтвильский дядя в отношении своих детей не был так щепетилен, и тетя Амалия называла это неуважением к установленным богом сословным границам, что, к сожалению, в некоторых частях Германии очень распространено. Она даже уверяла в сердцах, что это пережитки Французской революции, не искорененные в Рейнской области до сих пор, хотя в доме дяди достаточно часто говорилось о том, что только национал-социализм может покончить с этим злом.