Хельмут иногда убегал из дому один. Когда ему хотелось подышать вольным воздухом, он бежал на Юнгфернзее, где его поджидал в лодке школьный товарищ; скользя среди камышей, они или изливались друг другу, или порознь мечтали. Что за страна эта Германия? Среди всех других единственная, на чьей земле, в чьей крови, в чьем языке заключено все, что было Хельмуту дорого и свято: спокойное красивое лицо матери, могила отца, любимый школьный учитель, великие деяния прошлого, озеро с камышами, птицами и тишиной, нарушаемой только плеском весел; осенью — груды блеклых листьев, зимой — снежные метели, летом — обласканные ветром золотистые поля, весной — крошечные почки, как будто выраставшие из-под снега, и такая красота, такие бесконечные дали, о которых товарищ Хельмута не имел никакого представления, потому что бывал только в Берлине и самое большее — на Балтийском море, а Хельмут обычно ездил во время каникул на Рейн. Мальчики, наверно, взбунтовались бы, если бы их заставили признать благородным и возвышенным то, что, по их мнению, подобной оценки не заслуживало. Но что можно возразить против почитания могилы отца и прекрасного лица матери, против золотистых полей и тихого озера? Незаметно для себя бессознательно они прибавляли сюда еще и то, что им внушал тот или другой учитель, сумевший завоевать их доверие. Гитлер — хотя над ним многие смеются и многие презирают его — сделает из Германии, в которой есть все, что им дорого, мощную страну, и все народы, которым дорого то же, что и им, будут любить ее. А если они не поймут ее, они должны будут склониться перед ней. Гитлер выведет Германию из тупика. Вот тот простор, который им необходим. Гитлер обещал власть и победу, и они верили его обещанию. Власть над чем? Победу над кем? Этот вопрос их не тревожил. Ударив несколько раз веслами, они достигали бухты, избранной ими для тайных бесед, и так забивались в камыши, что никто бы их не нашел. Посмеявшись тому, что вспугнули двух птиц, они пели те песни, которые было запрещено петь на улице. Пели и свои любимые песни, которые стеснялись петь при всем классе: старинные народные, грозные и тоскливые песни о смерти и любви, с которыми они еще не сталкивались, а только смутно чувствовали, что и то и другое как-то между собою связано. Их влекло все запретное и неведомое, а заодно и тайник в камышах, и запах воды. Привязав лодку и изредка обмениваясь словами, мальчики шли домой, готовые к тому, что их будут бранить за опоздание, и непривычно уставшие от дружеских излияний и от всех этих непомерных пережитых и пропетых чувств.
II
Все те годы, что Христиан жил в лодочном сарае брата, он ходил только к заказчикам в деревню и в церковь. У него ни разу не явилось ни надобности, ни малейшего желания съездить в соседнюю деревню, а тем более в город. Он радовался, что сидит в сторонке, всеми забытый, никому не известный. Прилепился к этому клочку земли, к семье брата, сидит и радуется долговым распискам. А Вильгельм — тот нимало не тужил о долге, совсем не так усердно занимался делом, как ему следовало бы, и только постоянно намекал, что скоро все переменится к лучшему. Когда Хармс посылал за ним, он сразу же бросал любую самую спешную работу. Крестьяне, заглядывавшие в мастерскую Христиана, ворчали на Вильгельма — он на всех орет, всех обрывает, портит людям сыновей и как оглашенный гоняет с ними в грузовике по всей округе. Хармс всегда пользовался дурной славой в своей деревне. А теперь он командует не только в своей, но и в окрестных деревнях. И мальчишки стоят перед ним навытяжку.
Христиан помалкивал, когда другие жаловались. С ним потому и говорили охотно и много, что он не мешал людям собственными соображениями. Но у него у самого в голове неуклюже и порывисто, как взлетает выпь, поднимались неповоротливые мысли. На случай, если с братом что-нибудь приключится, нужно ему, Христиану, раз и навсегда обеспечить свою долю. Брат опять лезет во всякие потасовки и может на этом в конце концов сломать шею. Ему тогда почти ничего не достанется от обремененного долгами наследства. Самому Христиану ничего и не нужно, кроме треноги под навесом, только очень уж он размечтался о своей доле в хозяйстве и о том, чтобы по-своему распорядиться ею на случай собственной смерти.
Из разговоров крестьян он узнал, что в Берлине на Кантштрассе живет адвокат, за малую мзду распутывающий самые заковыристые дела. Такой уж, наверно, сумеет выжать что нужно из долговых расписок брата и состряпать бумагу, которая законным образом закрепит его, Христиана, наследственную долю. Идти через лес на станцию было для него слишком далеко. И когда к нему заглянул кто-то из дорожных рабочих и попросил подбить каблук, он передал, чтобы пришел Пауль Штробель. Это был тот самый парень, который в незапамятные времена еще мальчишкой работал у его брата, а в прошлом году неожиданно явился к нему. Пауль сидел без, работы, значит, времени у него было много. Когда Христиан собрался в путь и запер свою лачугу на висячий замок, Пауль перевез его в лодке через озеро, прямо к станции на противоположном берегу.
Хотя двигался Христиан с большим трудом, но в серьезных предприятиях был ловок и находчив. Он почти не знал Берлина, Однако отнюдь не растерялся. Ему и в де-ревне была докучна и совсем не интересна вечная болтовня и суетня, а уж огромный город окончательно не интересовал его. Ему хотелось как можно скорее добраться до того дома, который один только интересовал его среди всей массы совершенно безразличных домов. Он отыскал автобус, который довез его до Кантштрассе. Из всего виденного и слышанного дорогой он сделал такой вывод: в этот раз Вильгельм как будто поставил на верную карту — кругом не продохнешь от свастик. Не успеешь оглянуться, как такую штуку прилепят на государственный флаг. «Надо мне поскорее привести в порядок свои делишки»,— подумал он.
Адвокат был низенький толстяк со свиными глазками, на животе у него висела часовая цепочка массивного золота. Когда Христиан пристально посмотрел на него, он опустил глаза на бумаги и при этом подумал: «Странный субъект!» Христиан Надлер показался ему не похожим на обыкновенного крестьянина: он ничуть не робел перед должностным лицом. Христиан объяснил, что именно привело его сюда. Целых четырнадцать лет он давал и давал взаймы старшему брату все, что только мог наскрести.
— А есть у вас письменные доказательства? Ведь вы понимаете, господин Надлер, закон признает только документы.
Толстяку адвокату нередко случалось видеть, как его клиенты доходили до нищеты и отчаяния оттого, что полагались на людскую честность и добросовестность, а не на расписки. Но этот чудак явно не принадлежал к их породе.
— А как же, господин адвокат! Вот взгляните, тут так и написано черным по белому.
Он выложил все, что принес; с годами выросла кипа бумажек не меньше министерского архива.
— Сперва я хочу, чтобы вы это все толком разобрали, потом хочу знать, как обернуть дело, чтобы утвердиться в правах на это имущество. И как его взыскивать тому, кто будет наследником, когда я помру и брат Вильгельм тоже помрет.
Христиан явно не видел ничего странного и несуразного в своей просьбе. Адвокат же слышал за свою жизнь столько странных, столько несуразных претензий, что не удивлялся больше ничему. Задав несколько вопросов, он выяснил, в чем тут дело с наследником. Его, разумеется, нимало не удивило рождение в конце мировой войны внебрачного сына, законность которого никогда не оспаривалась юридическим отцом. Ничего удивительного не нашел он и в том, что сына надо обеспечить на тот случай, если он ничего не унаследует от юридического отца. Теперь уже адвокат нравился Христиану больше, чем вначале. Тут можно было говорить прямо и открыто, без обиняков, так же как у врача. Адвокат обещал сперва точно установить законность его притязаний, а затем закрепить их и прислать все бумаги по почте заказным письмом. Перед уходом Христиан задал вопрос:
— А это все останется законным, господин адвокат, если вдруг у нас будет новое государство с этим самым Адольфом Гитлером?
— Что вы, господин Надлер! — воскликнул адвокат.— Государство всегда будет государством, закон будет законом, собственность — собственностью. Сейчас без конца толкуют об упразднении римского права, говорят — надо создать новые немецкие законы. Я лично убежден, что основа нашего общества — право собственности при этом не будет ущемлено ни в малейшей степени. В крайнем случае заберут имущество у нескольких евреев. Вы ведь не еврей, господин Надлер?
— Боже упаси, господин адвокат,— ответил Христиан тем же тоном, каким говорил у пастора, и так же возвел глаза к небу.
— И еще, пожалуй, конфискуют имущество врагов государства. К ним вы ведь тоже не принадлежите, господин Надлер?
— Боже упаси, господин адвокат.
Несмотря на это посещение, Христиан никогда всерьез не думал, что его привычная жизнь может измениться, а тем более что он может умереть. О смерти брата он тоже не думал всерьез, даже когда представлял себе, как вытаращит глаза его племянник, старший сын брата, неповоротливый увалень, если ему придется уступить часть наследства младшему братишке, Белобрысому. Да и почему с братом Вильгельмом и с ним самим, с Христианом, должна приключиться такая странная штука, как смерть? Ведь обоим из года в год хватает дела — одному подбивать подметки, а другому — пахать, косить и молотить.
Не прошло и нескольких дней после путешествия к адвокату, как сама судьба показала Христиану, насколько умно он поступил. Дочка Надлеров, Анни, приземистая, медлительная девочка, из тех, однако, о ком с детства говорят: на нее можно положиться, рысью прибежала вечером, в неурочное время, из деревни в лодочный сарай. Она терпеливо ждала, пока Христиан отворял ей, а затем заявила:
— Дядя Христиан, у нас беда, отец при смерти.
С утра Вильгельм Надлер по приказу Хармса созвал деревенских парней-штурмовиков. Они отправились в Вердер, где их ждали пять грузовых машин. Две уже были з.аняты Хармсом и его молодчиками. Вильгельм был горд, что раньше всех исполнил приказ Хармса. Остальные, из соседних деревень, явились позднее. Вильгельм видел, что Хармс считает его человеком надежным и исполнительным. А для него самого Хармс давно уже перестал быть завязшим в долгах проходимцем из соседней деревни, теперь это был человек, которому господь даровал власть безошибочно определять, кого надо считать надежным и исполнительным, человек, в силу этого ставший хозяином над несколькими деревнями, включая сюда людей, землю и скотину, а не только нескольких записавшихся в штурмовики мальчишек. Стоило Хармсу мигнуть, как перед ним, точно из-под земли, вырастали грузовики, мотоциклы, мундиры, флаги и оружие. С самого заключения мира Вильгельм постоянно втайне тосковал по оружию. И когда грузил рожь, и когда обмазывал известью стволы плодовых деревьев; одно только оружие давало человеку власть, неограниченную, богоравную власть над жизнью и смертью. Начальник его, капитан Дегенхардт, когда-то уделил ему частицу этой власти, но после провала капповского путча капитан сгинул, а с ним вместе и власть. Барон фон Цизен с того берега озера долго соблазнял его видимостью власти. Но тут дело дальше видимости не шло. Только этот самый Хармс, тако