Мертвые остаются молодыми — страница 64 из 119

Дождавшись перерыва, Ленора Клемм поспешно поднялась, чтобы предложить гостям печенье. Она сама лишь наполовину считалась гостьей и потому старалась оправдать свое присутствие мелкими услугами. Не успела она сесть на свое место в уголке, как вскочила снова налить чаю Штахвицу. Сын, зорко следивший за ней, уви-дел, как кончики их пальцев соприкоснулись у края фарфорового блюдца в голубых цветочках. Штахвиц впервые заметил, что глаза Леноры от скрытого волнения, быть может, под влиянием письма брата, мгновенно меняют цвет.

— Оголтелый малый этот переводчик,— сказал Штахвиц.

У него была невеста, она ему нравилась, и он собирался жениться на ней, но сейчас ему захотелось сломать преграду, которая отделяла эту чужую, молчаливую, сидевшую в уголке женщину, сестру его лучшего друга, от прочих гостей. Ему захотелось завязать с ней разговор, так как всякая другая связь между ними исключалась.

— Что могло толкнуть его на этот шаг? — продолжал он.

— Меня это тоже интересует,— сказала Ленора,— но здесь нам этого никто не объяснит.

Ильза Венцлов выждала, пока за столом затихли возгласы удивления и негодования.

«Дорогая детка,— продолжала она читать,— ты, конечно, понимаешь, что меня глубоко оскорбило предательство человека, на которого я смотрел почти как на друга. Я все сильнее мечтаю о том дне, когда снова буду среди своих и обниму тебя. По этому происшествию ты видишь, что служба наша в этой стране связана с такими сложными проблемами, которые мы при всем желании не в силах разрешить. А сейчас перед нами вдобавок поставлены новые ответственные задания. Мы возвели вокруг областей, захваченных красными, целый пояс укреплений, построили стратегические дороги, а также аэродромы, чтобы сверху бомбить гнезда сопротивления. На подмогу нам прислали военные части, сражавшиеся в Шанхае против японцев. Даже сейчас еще кое-кто считает, что эти войска, по здешним понятиям, дисциплинированные, должны продолжать борьбу на севере, вместо того чтобы в первую очередь навести порядок у себя дома. К счастью, у генерала до сих пор хватало ума, чтобы понять, что сперва надо справиться с внутренним врагом, а затем уже заниматься внешним. Я не могу обсуждать эти щекотливые вопросы с моим новым переводчиком, потому что он совсем не говорит по-немецки, а по-английски говорит очень плохо и, кроме того.

с ним вообще невозможно найти общий язык и хоть на минуту забыть, что у него раскосые глаза; к сожалению, мне случалось забывать об этом с его предшественником. Во всяком случае, мы должны быть готовы к завершению поставленных перед нами задач. Я уже заранее радуюсь свиданию с вами. После всего пережитого я страстно мечтаю заключить тебя в объятия, моя милая девочка, чистейшая и лучшая из женщин...»

— Можешь не читать нам всего,— перебил старик Мальцан.

— Вряд ли он так уж все и написал,— заметил Штахвиц.

Чтение этого письма, как и предыдущего, окончилось под перешептывание гостей и звяканье чайной посуды.

III

Когда Христиан Надлер, сдав починенную обувь, свернул с проезжей дороги на проселок, его обогнала группа рабочих, возвращавшихся домой на ту сторону озера. Чтобы сократить длинный путь на станцию и сберечь деньги за проезд, они в складчину приобрели старую моторную лодку, которую оставляли всегда у мостков Христиана. Один из них, по имени Вольперт, замедлил шаг и пошел рядом с Христианом, так что они очутились на некотором расстоянии от остальных.

— Послушай-ка, Надлер,— сказал Вольперт,— нечего тебе сегодня на ночь запирать заднюю дверь сарая. Можешь оставить ее хоть настежь, на твою невинность все равно никто не покусится.

Христиан искоса взглянул на Вольперта и ничего не сказал. Вольперт явно был удовлетворен таким ответом и продолжал:

— А если ты забудешь в сарае кусок ветчины и завтра окажется, что ее сгрызли мыши, так, пожалуйста, не расстраивайся.

Вольперт оставил Христиана и нагнал товарищей. Когда Христиан дошел до своего жилья, наполненная людьми лодка уже плыла по озеру. В сумеречном свете след от нее тянулся по воде. Рабочие тесно сгрудились в лодке, только Вольперт сидел один у мотора. Легкий запах бензина быстро улетучился. Лодка, скользившая со своим грузом к берегу, была только одним из преходящих впечатлений вечера. Мысли, которым дал толчок Воль-перт, мало-помалу заглохли в голове Христиана, как шум мотора, вскоре совсем выключенного.

В каморке у Христиана с потолка свисал окорок ветчины, завернутый в холстину. Христиан откромсал от него один ломоть, потом другой. Себе он отломил краюшку хлеба, а остальной хлеб вместе с ветчиной запихнул в пустую банку из-под консервов. Он отнес банку в ту часть сарая, где были сложены дрова и разный хлам, и закрыл на засов внутреннюю дверь между сараем и мастерской, а сам сел ужинать у открытой двери пере д мостками. На противоположном берегу засветилось уже несколько огоньков. След от лодки так изгладился на озере, как не может изгладиться ни один след на земле. Христиан устал от ходьбы, он лег и уснул, рассудив, что на эту ночь сон — лучший вид бдительности.

Он проснулся, только когда кто-то потряс его за плечо.

— Дрыхнет, как сурок — проворчал Вильгельм Надлер.

— Деревню тоже уже оцепили! — сказал другой голос.

Вдруг кто-то свистнул сквозь зубы. Вильгельм заметался, несколько парней ринулись снаружи к внутренней двери, сарай задрожал. Христиан приподнялся. На мгновение все штурмовики сбились в клубок, я ему не было видно, что находится там, посреди клубка. Брат высвободился первым и рявкнул: «Стой!» Кого-то тащили за ноги в мастерскую и подталкивали пинками в голову. Христиан свесил ноги с постели; он смотрел на обращенное к нему лицо, залитое кровью, а потому неузнаваемое. Он машинально нагнулся, чтобы засунуть под кровать пару башмаков. При этом глаза его приблизились почтя вплотную к -глазам, глядевшим с залитого кровью лица; он узнал несчастного. Это был все тот же Штробель — лет пятнадцать назад, когда он мальчишкой служил у брата, Христиан подкармливал его у себя в каморке. Позднее Штробель некоторое время работал на мебельной фабрике и мутил всю деревню, появляясь каждый раз во время выборов и распространяя листовки. Один раз он даже налепил избирательный плакат на двери братнина амбара. И уж, конечно, не кто иной, как он, поднял на смех Вильгельма, когда штурмовики проезжали через фабричный поселок. Вильгельм утверждал, что и стрелял в него Штробель. Как только штурмовики получили полную свободу действий, они ворвались в дом его сестры; сам он успел скрыться; вместо него они до полусмерти избили его зятя. А Штробель все-таки не угомонился. У него хватило наглости пробраться опять в деревню. Даже во время мартовских выборов, когда штурмовики охраняли каждый избирательный пункт, он изловчился прилепить избирательный плакат красных к дверям чьей-то риги. Вильгельм поклялся: «Уж мы его раздобудем живым или мертвым!» И он сдержал клятву. Почему Штробель не бежал на юг страны? На что он рассчитывал? Что ему удастся отвратить от Гитлера всех приозерных жителей?

Он продолжал гнуть свою линию, явно показывая, что плюет на Вильгельма с его шайкой. Однако они напали на его след и устроили настоящую облаву, оцепив озеро со всеми прилегающими к нему деревнями.

И вот теперь он лежал на земле, и у него изо рта текла кровь; он косился на Христиана. «Неужто он считает, что я донес на него?» — подумал Христиан.

— Крепко ж я спал,— сказал он вслух.

— Еще как,— буркнул Вильгельм. Он всей тяжестью навалился на грудь Штробеля: — Дайте-ка сюда дратву!

Все дальнейшее заняло не много времени: ноги обмотали дратвой, через нее пропустили веревку, привязанную к камню, парня выволокли на мостки — и бултых в воду.

— Теперь врассыпную по домам,— скомандовал Вильгельм. Он чуть задержался. Слышно было, как штурмовики, возвращавшиеся домой полем, нарочито громко горланят песню.

— Ну-ка, поворачивайся,— сказал Вильгельм последнему замешкавшемуся.— Если спросят, отвечай: идем из Штансдорфа, были на храмовом празднике. Еще бы лучше нам всем сперва смотаться туда.

— А ты спи себе, почивай,— сказал он Христиану, как взрослые говорят детям,— если тебя кто-нибудь спросит, говори — спал, мол, ничего не слышал, ничего не знаю. А если ты вздумаешь что-нибудь припомнить, так придется тебе нырнуть под мостки вслед за этим пареньком. Камней здесь хватит, а дратвы у тебя вон целый клубок.

Христиан растянулся на своей койке, он слышал, как Вильгельм насвистывал ту же песню, которая доносилась издалека со штансдорфской дороги.

Ночь была тихая, луна светила в открытую дверь. Лучи ее серебрили скобы на сапожных колодках, колесики прошивной машины и клубок дратвы. Христиан лежал неподвижно и не искоса, как обычно, а прямо смотрел на клубок дратвы.

Штробель, конечно, уже утонул. Христиану захотелось пойти на мостки, пошарить багром. Только Вильгельм и его головорезы обязательно разок-другой оглянутся на мостки и возвратятся, если увидят его с багром. Парню этим не поможешь. Он, Христиан, давно предсказывал ему такой конец. С такими скотами, как Вильгельм, шутки плохи. Кто попался им в лапы, того они живьем не выпустят. Ты презирал Вильгельма, Штробель. Смекалки у него, правда, меньше, чем у тебя. Зато больше власти, власти над жизнью и смертью.

Откуда у него, собственно, такая власть? Кто ее дал ему? Кому это, каким гадам выгода от того, что Штробелю спутали ноги дратвой да еще привесили к ним камень? Голова Христиана была набита мыслями, как подушка перьями.

Несколько дней спустя Христиан повстречался с Вольпертом, который мирно заводил у его мостков мотор лодки. Дорожные рабочие стояли в ожидании посвистывая. Вильгельм еще раз недвусмысленно заявил брату, что ему придется плохо, если он не будет держать язык за зубами. Христиан смотрел, как запускают мотор, словно ждал, что парень, который гнил там внизу, под мостками, вот-вот подаст голос. Сам он на короткий голос Вольперта ответил:

— Я спал и ничего не слышал.

Утром он выдвинул свою треногу под навес. Там от близкого соседства с покойником ему было и легче и больней. Того уж, верно, совсем затянуло в песок, так что от него не осталось следов даже под водой. Вот взял бы Штробель пример с него, с Христиана, и жил бы себе тихохонько, как мышка, чтобы никто его не видел и не слышал. Только так и можно ладить с этими скотами.