кую услужливость, а Венцлов с удивлением отметил, что при проезде через Советский Союз железнодорожные служащие показались ему если не такими ловкими, зато менее грубыми, чем здесь, дома.
— Там вы были только проездом,— объяснил пассажир,— а здесь останетесь, и здесь вы начальство, иначе говоря, принадлежите к породе тех людей, от которых народ жаждет избавиться.
Разговор приобрел интерес. Господинчик в очках был первый в Германии, у кого Венцлов после долгого отсутствия мог узнать подробности некоторых событий.
— Все мы сначала думали: посмотрим, на что он способен. Тем временем Гитлер успел показать, на что он способен. В первый год он показал, что способен добыть себе власть, а на второй — что способен ее удержать. Разумеется, и у нас нашлось немало людей, которые испугались, что с летней расчисткой он перехватил через край. Подумайте, одним махом отделался от двух десятков неудобных соучастников! События показали, что он мог себе это позволить. Вернее, не события, а полное отсутствие таковых. Никто и ухом не повел, а он разом избавился от всей шайки, которая толкала его на рискованные предприятия, на сомнительные фортели. Я тогда же сказал приятелям: увидите, он останется у власти. Подумаешь, кто будет плакать о Реме и компании? В Германии люди до сих пор делятся на тех, кто за Гитлера, и на тех, кто против него. Те, кто за него, понятно, всё одобряют. Те, кто против, к счастью, отнюдь еще не за Рема и ему подобных. Я говорю — к счастью, потому что наше государство снова бодро плывет на всех парусах и можно, доверившись ему, спокойно заниматься своими делами.
Венцлов уже не слушал. Он смотрел в окно на унылый предвечерний пейзаж, на тусклые глаза озер. Он отвык от этого великого безлюдья, в котором мерцали одиночные огоньки. И несмотря на грохот поезда и болтовню попутчика, не слышал уже ничего, кроме тишины, проникавшей ему в душу из побуревших лесов, из полей и озер. Везде — на гостиничных кроватях, в машинах и на рикшах, во всех любовных и военных похождениях, думая о возвращении на родину, он представлял себе, что там наконец-то настанет тишина. Родина в его воображении сливалась с всеусмиряющей тишиной. И ничто не могло поколебать это представление, даже выстрелы, прогремевшие здесь после войны.
Путевых огней становилось все больше, рельсы переплетались, дома сдвигались плотнее, вытесняя из пригородного пейзажа леса и поля. Венцлов заглядывал в окна предместий. Ему вдруг стало страшно предстоящих встреч. На Силезском вокзале его ждала целая толпа. Он увидел лица старых полковых товарищей, лицо тестя, увидел сестру; его удивило, что и она здесь. Он давно не вспоминал о ней. Глаза у нее сейчас были почти сияющими и почти темно-синими. Дамочка в нелепой круглой шляпке, схватившая его за руку, очевидно, была его женой.
— Едем скорее домой,— сказал он.
Тетя Амалия, единственная, по ком он соскучился, не приехала его встретить.
— Ему не терпится увидеть сына,— крикнул Мальцан.
О сыне Венцлов совсем забыл.
Тетя Амалия стояла в фонаре с разноцветными стеклами, как всегда, когда ждала кого-нибудь. Венцлов был взволнован до слез, однако сдержанно поцеловал руку тетки, а тетка чмокнула его в пробор; у нее сжалось сердце от родного запаха его поредевших волос, которые пахли так же, как некогда его мальчишеские вихры. Ее лицо стало еще костлявее и длиннее. Венцлов внимательно вглядывался в него, как в знакомое поле, где прибавилось борозд.
Тетя Амалия, поджав губы, смотрела на свидание отца с детьми. Фриц Венцлов, спрятав свой страх, целовал и ласкал перепуганных ребятишек — двух девочек в расшитых крестиком платьицах и до неловкости чужого крошечного ваньку-встаньку в штанишках. На чужбине он не раз хвастал своим сыном, а дома его гораздо сильнее тянуло к обеим девочкам, к их пушистым, мягким волосам, круглым полным ручкам. Из девочек ему больше понравилась старшая. У нее была квадратная голова и сердитые глаза, она уклонялась от его ласк и смотрела на него издалека недоверчиво и угрюмо, между тем как младшая все время жалась к нему.
Тетя Амалия накрыла сегодня стол в гостиной. Она настояла на том, чтобы обе семьи собрались у нее, хотя угощение было ей почти не под силу. На этой торжественной встрече она больше, чем когда-либо, чувствовала себя главой семьи. Все, кто сидел вокруг накрытого стола, были связаны с ней: возвратившийся Венцлов, племянница Ленора, семейство Мальцан, девочка, которой, как старшей, разрешалось есть со взрослыми, даже Хельмут Клемм, обычно бывший у нее бельмом на глазу, и ряд приятелей Венцлова, правда, не состоящих с ней в кровном родстве, но которых не было бы здесь, не будь ее семьи. Не было бы неизменно циничного Штахвица и даже юстиции советника Шпрангера, приехавшего на торжество в автомобиле и называвшего Венцлова «мой мальчик».
Младшая дочка спросила, есть ли в Китае зайцы, и была разочарована, когда отец ответил:
— Да, есть и тигры и зайцы.
Он хвалил каждое кушанье в отдельности. Тетя Амалия долго копила деньги на настоящего зайца, она собственноручно освежевала его и начинила красной капустой. Венцлов вскочил и провозгласил тост за здоровье тети Амалии; она чокнулась со всеми, задыхаясь от гордости. Потом покосилась на Венцлова, желая узнать, по вкусу ли ему ромовый пудинг. А пудинг прямо таял во рту, так что Венцлов забыл обо всех лакомствах, какие когда-либо ему подавали во всех клубах и консульствах Азии и Европы. Единственная свастика за семейным столом была и на этот раз на рукаве юного Клемма. Его красивое, свежее, юное лицо было обращено к Венцлову, как поворачивается к солнцу молодой лист. Выражение спесивого превосходства, делавшее его порой упрямым и недобрым, сменилось выражением безграничной преданности. Часто при семейных ссорах и возникавших в классе или в гитлерюгенде спорах, при решении задач, которые, казалось ему, решить невозможно, он утешал себя мыслью: «Спрошу дядю Венцлова, когда он вернется». Венцлов даже отдаленно не подозревал, какое место он занимает в душе этого мальчика. Он не подозревал, сколько ненависти и надежд породили разговоры, происходившие между Хельмутом и теткой перед его приездом. Старуха насмешливо спрашивала мальчика, неужели он и при дядюшке намерен щеголять в таком наряде.
Дядя Фриц сразу же приветливо обнял его за плечи и сказал окружающим:
— Каждый раз, когда я там, за границей, видел в газетах, какова теперь наша немецкая молодежь, я невольно искал на снимке физиономию этого мальчугана.
Хельмут при этих словах бросил торжествующий взгляд на тетку, а она от злости поджала губы. Образ Гитлера маячил где-то далеко; ясный, определенный образ дяди был куда ближе. И вместе с тем он был близок к обожаемому образу фюрера, он как бы находился на полпути к нему. Тетя Амалия и сегодня обошлась без прислуги, предпочтя истратить деньги на пунш, и сама подала домашний торт, подарок Мальцанов. Она очень боялась, что торт своей высотой и пышностью затмит ее сладкое. С затаенным раздражением выслушала она восторженные возгласы; перед тем как подавать торт, она воткнула в верхушку черно-бело-красный флажок. Хельмут снова покосился на тетку, когда дядя заявил:
— Пускай мальчуган возьмет штурмом торт, чтобы мы поскорее соорудили новый, с новым государственным флагом.
— Наш мальчик умиляет меня. Он там, за границей, научился взвешивать каждое свое словечко,— шепнул Шпрангер Мальцану.
Когда все стаканы опустели и торт был уничтожен, а черно-бело-красный флажок валялся на смятой скатерти Вместе с остатками кушаний, гости разошлись. Ильза Венцлов пошла в соседний дом укладывать сонную дочку. Фриц Венцлов отправился в сад с тетей Амалией.
— Благодарю тебя, дорогая тетя, за чудесное угощение,— сказал он. Он ничего не мог придумать умнее, хотя сердце его было преисполнено нежности.
— Хорошо, что ты вернулся,— отвечала она,— я в большой тревоге. Ты представить себе не можешь, как эти нацисты, эти выскочки, распоясались тут у нас. Сначала, когда Гинденбург приручил этого типа и часто показывался с ним, я надеялась, что этот тип — их теперешний фюрер — действительно обратился на путь истинный. Не мог же он не почувствовать, кому всем обязан. Боюсь, что ни он, ни тем паче господа, пришедшие с ним к власти, ничего не почувствовали. Теперь мундир носят какие-то проходимцы. Они растлевают молодежь. Вот, например, у нас в доме живет сын Леноры и Клемма. Ты не поверишь, до какой степени он обнаглел у себя в гитлерюгенде. Нас он ни в грош не ставит, а когда возвращается после каникул от своего опекуна, с ним совсем нет сладу. Надо тебе прибрать его к рукам. К счастью, он по-прежнему обожает тебя так, как только подросток может обожать такого бравого дядюшку.
— Вот видишь ли, милая тетя Амалия,— начал Венцлов,— ты должна правильно понять происходящее. Тебе нелегко придется в нынешнее время. Многие из новых хозяев, конечно, не отвечают нашим прежним понятиям о чести, но нельзя отрицать, что мощь нашей страны несказанно возросла. Ты себе не представляешь, с каким уважением даже на Дальнем Востоке говорят о Германии. И как та категория людей, которая тебя шокирует, научила наш распустившийся, изголодавшийся народ дисциплине и выдержке. И нам, представителям старой армии, будет теперь легче сделать из современных немцев приличных солдат.
— Да, если они попадут к вам в руки.
— А как же? Ведь гитлерюгенд и все эти штурмовые и эсэсовские отряды только прелюдия. Нельзя же идти напролом.
— Дай бог, чтобы это была только прелюдия! Какое счастье, что можно обо всем поговорить с тобой! Ты знаешь, ведь беседы в большом обществе не для меня.
— Вспомни, тетя, Старого Фрица, когда он был молодым! Вспомни, как он ссорился с отцом. Тот знал только своих солдат —настоящий солдатский король—и разбил флейту о голову сына. Но позднее, когда сын — Фридрих Великий — стал королем, он сам запрятал флейту в дальний ящик. Он понял, что отец был прав, он понял, как нужно воспитывать народ для великих дел.
— Да, Фридрих Великий — та же Библия: у него всему научишься,— подтвердила тетка.— Я постараюсь понять то, что ты сказал. Нелегко это мне, старухе. А теперь ступай к своей Ильзе, мой мальчик. Нельзя же тебе первую ночь дома проговорить со старой теткой.