Он с чувством некоторой неловкости пошел в соседний дом. А тетя Амалия, когда все улеглись, убрала со стола и положила парадную скатерть в корыто, чтобы завтра с утра простирать ее.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
I
Ильзу Венцлов никто больше не называл маленькой Мальцан, с тех пор как мужа ее перевели с повышением в Кассель. В гарнизоне не было никого, кто знал бы ее прежде; Штахвиц тоже неизвестно куда девался, всех их разбросало в разные стороны благодаря назначениям, повышениям и перемещениям, связанным с новым законом о всеобщей воинской повинности. Вначале Венцлов смотрел на приезд домой как на отпуск, теперь же он по многим причинам был очень доволен, что может без труда порвать заграничные обязательства и остаться в Германии. Назначение в Китай, бывшее для него брешью в стене — в несокрушимой, крепостной стене жизни,— потеряло свою притягательную силу с тех пор, как пали сами докучные стены. Все, что произошло в Китае после его отъезда, героический поход Красной Армии, почти на глазах у врага форсировавшей Янцзы, он воспринимал как естественное явление для дальних краев, которые случайно оказались ему знакомы. Он не был из числа тех, кто способен привязаться к чужим странам и кому потом тесно на родине. Дома тоже открывалась уйма непредусмотренных перспектив и теперь и тем более в будущем, когда уже не придется тянуть лямку от повышения к повышению до выхода на пенсию, до могилы. Он спал теперь крепко и просыпался без приступов тоски и без пустых мечтаний. Можно было бы сказать, что он помолодел, если бы именно стремление к исключительным, труднодостижимым целям и страх перед обыденной жизнью с обыденными и все-таки непредвиденными опасностями не были характерны для его молодости.
Ильза Венцлов, принимая и угощая знакомых, обходилась без письменных и устных советов матери или тети Амалии. Дома она была чем-то вроде старшей сестры для своих двух дочек и сына. Здесь же она по вечерам обсуждала с Венцловом вопросы воспитания и сначала сама казалась себе солидной и взрослой, а потом и в самом деле стала солидной и взрослой. Старшая дочь Аннелиза была из тех девочек, о которых в семье говорят: «Почему она не родилась мальчиком?» Словно сама природа хоть и раздумала осуществить семейные упования, но в последнюю минуту все же приняла их в расчет. У девочки были грубоватые черты лица, широкая кость, упрямый и своевольный характер и большая сноровка во всех физических упражнениях. Она постоянно пропадала в гитлерюгенде, что не очень нравилось родителям. Они предпочитали, чтобы она бывала в гостях у офицерских дочек, приглашавших ее. Тем более что там, у себя в группе, она неизвестно зачем дружила с дочерьми ремесленников и рабочих. Непосредственный детский интерес к своему народу заводил ее также в такие районы города, которые мать ее никогда и не видала.
— Этого именно и добивается фюрер,— вечером, когда дети уже спали, улыбаясь, объяснял Венцлов своей растерянной жене.— Вся нация должна слиться воедино, невзирая на классовые перегородки.
-— Мне не понятно одно,— возражала Ильза,— каким образом у этой девочки, у нашей дочери, нет в данном случае чувства меры. А только попытаешься ей что-нибудь внушить, она сейчас же становится на дыбы.
— Пойми же,— доказывал Венцлов,— девочка выполняет определенную миссию именно потому, что она — наша дочь. Для тех семей, куда ей случается теперь попадать, именно благодаря этому стираются грани, раньше разделявшие классы. Так подготовляется почва, на которой нам легче воспитывать народ. Он становится доверчивее, а без доверия ни один приказ не может быть выполнен беспрекословно ни в военных, ни в мирных условиях.
Младшая дочка не давала повода для таких бесед. Ее с колыбели называли настоящей маленькой женщиной. Марианну часто за одно утро больше ласкали и родители, и учительница, и прохожие на улице, чем старшую сестру, Аннелизу, за всю ее детскую жизнь. При этом трудно сказать, потому ли мать наряжала ее, а отец сажал к себе на колени, что она постоянно смеялась и рада была услужить, или же, наоборот, она смехом и услужливостью благодарила за ту нежность, которую вызывала ее милая круглая мордочка.
Мальчуган, самый младший из детей, был еще слишком мал, чтобы чем-нибудь, кроме забавного вида, смеха и шалостей, вознаградить родителей за дважды обманутую надежду на сына. Сослуживцы в один голос говорили, что Венцлов больше всего привязан к сыну. А фрау фон Венцлов рассказывала женам сослуживцев, что втайне муж больше любит младшую дочку.
Но самый заповедный тайник в его душе, неизвестный никому и даже ему самому, был отведен старшей дочери— угловатой, резкой, неласковой Аннелизе. Вернувшись вечером со службы, он бывал разочарован, если оказывалось, что девочка задержалась в своей группе. Он язвил по этому поводу, а сам был огорчен, потому что скучал по ней. Он любил ее больше всего именно в те минуты, когда жене казалось, что девочка особенно раздражает его. Он звал ее к себе в кабинет и читал ей нотации. Она равнодушно стояла у письменного стола с растрепанными косами, в помятой белой блузке, и свастика у нее на рукаве колола ему глаза как угроза и предостережение. Девочка невозмутимо слушала, как он строго выговаривал ей за то, что учитель и мать недовольны ею, что она забыла пойти в гости, куда ее приглашали, прозевала полковой праздник, что она постоянно шатается неизвестно где. При этом он чувствовал, что его упреки не только не проникают ей в сердце, но даже не задевают ее. В крайнем случае она сухо заявляла:
— Я не шатаюсь, а выполняю важные задания.—Или же: — Для нас, членов гитлерюгенда, это не упущение, а ерунда.
Он стучал кулаком по столу, кричал на нее. Чем бесплоднее были его упреки, тем они становились резче. Чем они были резче, тем нежнее он любил ее. Чем холоднее и равнодушнее вела себя девочка с ним, человеком, слывшим на службе хоть и справедливым, но неукоснительно строгим в отношении устава, тем большее он втайне восхищался ею, и ему казалось, что ни одна немецкая девочка не могла бы так смело вести себя с таким отцом, как он, сам он в ее возрасте и даже теперь, в зрелые годы, не был способен на подобный отпор.
В душе он чувствовал, что это не строптивая девочка держит ответ перед рассерженным отцом, а одна часть его собственной совести перед другой частью. Он согла-шался с мнением сослуживцев, что следует закрывать глаза на некоторые мероприятия национал-социалистской партии, так как она, что ни говори, вернула Германии былое величие. Хотя отдельные ее мероприятия глупы и подлы, но в ее активе имеются и большие дела — воссоединение Саара, всеобщая воинская повинность, восстановление офицерского престижа. Надо только зорко следить, чтобы она не зарвалась.
Для девочки же нацистская партия была совсем иное. Она была для нее самым первым и самым главным. А возражения отца Аннелиза называла предрассудками. Ему и самому хотелось перестать рассуждать и взвешивать плюсы и минусы.
Он перестал ощущать эту двойственность в тот момент, когда во главе своего артиллерийского полка переезжал мост через Рейн. Тут он, казалось ему, до конца прочувствовал, что это значит — его нация. Единый ритм сердца и стука конских копыт по мосту. Еще при въезде на мост услышал он крики ликования на том берегу. Крики отдавались в Рейне и неслись оттуда, из серо-голубой воды, где отражался зыбкий облик города. Свастика, так часто раздражавшая его на рукаве дочки, теперь развевалась на всех вышках и крышах и вместе с ними зыбко отражалась в воде. Он проехал мимо того места, где бывший его зять фон Клемм свалился в Рейн вместе со своим автомобилем и шофером. Он не знал об этом, а если бы и знал, ничего особенного бы не подумал. Он больше всего думал о своей дочке и мысленно просил у нее прощения. Девочка была права, что предалась фюреру душой и телом, безусловно и безоговорочно. Человек, который отважился, невзирая на запугивания и злопыхательство, занять Рейнскую область, имел право именоваться фюрером.
Теперь он видел перед собой только прямой путь — от Версаля до нынешнего дня, от позора до возрождения. Восторженные крики людей, бросавшихся к его солдатам с флагами и цветами, заглушили боязливые, робкие голоса, которые нередко поднимались вокруг него, а также недавние опасения, сомнения и даже странные секретные приказы: в случае вооруженного сопротивления немедленно отступать. Так как все кругом ликовало, он мысленно иронизировал над сослуживцами, считавшими занятие Рейнской зоны легкомыслием. Так как захват удался и ни одна из иностранных держав ему не воспротивилась, то Венцлову задним числом казалось, что этот захват и не мог не удасться. Предостережения, полученные Гитлером с разных сторон, теперь, когда страхи не подтвердились, представлялись Венцлову малодушными, трусливыми, чуть ли не изменническими. И заграница, проглотившая все это без малейшего протеста, казалась ему настолько жалкой и слабой, что не стоило с ней считаться.
Но разочарование подстерегало его там, где он этого меньше всего ожидал. Он возвратился в Кассель с твердым намерением никогда больше не упрекать дочку. Он и жене собирался растолковать, что истинктивно девочка лучше, чем родители, поняла веяние времени.
Жена встретила его озабоченная и раздраженная: девочка допрыгалась до несчастья. Во время состязания она упала с гимнастического шеста. Два ребра ушибла, одно сломала.
Девочка смирно лежала в постели. Рассказ отца она выслушала не восторженно, а молчаливо и довольно равнодушно. Она как-то притихла. Сперва Венцлов не обратил на это внимания. Не может же она после несчастного случая метаться как угорелая. Не удивило его и то, что она от скуки читает в постели книжки. И против книг, которые давала ей старая классная наставница, тоже нельзя было возражать. Похвально и то, что фрейлейн Ленерт часто навещает свою ученицу. И что школьный пастор заходит к ней — посещения болящих, вероятно, включены в круг его обязанностей. Правда, немножко глупо, что он оставил на тумбочке у кровати Библию, но нельзя же ставить пастору в вину, что ему непонятны настроения девочки-подростка.