Вокруг Аннелизы были возведены те же высокие стены, которые некогда стесняли жизнь ее отца. Эти стены были неумолимо воздвигнуты обществом, к которому она принадлежала по рождению; однако в них попадались лазейки, ходы и выходы, через которые можно было улизнуть. Но, улизнув, можно было, как узнику, привыкшему к темнице, вернуться назад. Или же по привычке к узким рамкам видеть и в мире только привычные предметы. Случалось, что люди, жившие за пределами этих стен, проникали внутрь, то ли проскользнув случайно, то ли получив пропуск от стражей. У старой учительницы был такой пропуск, и она проникла к постели больной ученицы, был такой пропуск и у пастора. Они приходили на это узаконенное свидание в тюрьму и приносили с собой подарки и книги, мысли и слова. Пастор никогда не приходил с пустыми руками, он оставлял мысли, и эти мысли застревали у девочки, мучали и терзали ее. Она была потрясена одним изречением, которое он обронил и которое показалось ей удивительным, просто неслыханным: «Перед богом все люди равны». Если углубиться в эту мысль, можно зайти так далеко, что дальше уже побоишься спрашивать.
Когда дедушка и бабушка Мальцан предложили взять внучку к себе в Потсдам на поправку, их приглашение было принято с радостью. Венцлова и рассмешило и приятно поразило письмо тети Амалии, где говорилось: «Твоя старшая дочка Аннелиза очень радует меня, старуху. Она для меня настоящая отрада среди всех огорчений, какие мне причиняет клеммовский отпрыск. Мы. были разочарованы, когда вместо сына, на которого надеялись, родилась она. Но по ней видно, что она — твой первенец, дорогой Фриц. Верь моему пророчеству — эта девочка до конца жизни останется верна принципам нашей семьи».
Ильза засмеялась — видно, девочка старается прилично вести себя в гостиной его тетушки.
А девочка постепенно начала осознавать себя в мире как самостоятельную, обособленную личность. Именно потому, что она лишь сейчас открыла свое «я», она и ощущала его сильнее, чем взрослые, успевшие забыть об этом открытии. И ей яснее, чем взрослым, была ценность этого «я», неповторимого и беспредельного. И она поспешила отдать его тоже целиком, без ограничений, прежде всего гитлерюгенду, а там уж постарались целиком поглотить его. Придирки родителей были противны девочке, она считала обоих эгоистичными и неискренними. Дворянская гордыня отца и матери была просто глупа. Возможно, что так же глупа была и расовая гордыня. А вдруг пастор Шрёдер прав? Вдруг перед богом все равны?
Конечно, тетя Амалия была не менее спесива, чем отец. Но с ней можно было о многом говорить, стоило только помогать ей на кухне. Скажешь ей, что пастор Шрёдер утверждает, будто перед богом все люди равны, а тетя Амалия ответит:
— Перед богом — да. Но здесь, на земле, в земной жизни мы должны подчиняться богом же утвержденному порядку, зато на том свете все решает он, не Гитлер, а он один, и больше никто.
После этого все опять становилось неясно, неопровержимые истины были поставлены под вопрос, а сомнительные, спорные утверждения объявлялись бесспорными. Девочке трудно было сразу разграничить этот и тот свет. Но она любила сидеть возле старухи, которая отчасти была согласна с отцом, отчасти с пастором Шрёдером. Аннелизе были приятны такие разговоры. Тете Амалии они тоже были приятны, потому что больше никто не имел ни времени, ни охоты вникать в ее рассуждения.
II
У кузена Клемма, опекуна Хельмута, сказывалось некоторое семейное сходство с покойным отцом мальчика. Но у него все было еще грубее — и мясистый нос, и рот, и глаза, и ум. В нем не было и тени того остроумия, той хватки, которые делали покойного Клемма центром любого общества. В данный момент кузен Клемм сидел, судорожно выпрямившись и вытянувшись перед эсэсовцем, вызвавшим его для весьма важного разговора. То, что от исхода беседы зависела будущность его подопечного, менее всего тревожило Клемма, но если Хельмута не примут в школу фюрера, где воспитывалось молодое поколение эсэсовцев, тогда мальчик спутает все его планы на будущее, тогда ему волей-неволей придется уступить племяннику руководство фирмой и тот станет поперек дороги его собственным сыновьям, которым он прочил эту не столь блестящую, но зато надежную карьеру.
Поэтому он был полон решимости противопоставить всем возражениям эсэсовца, вызвавшего его для уточнения семейных обстоятельств, такую твердость, на какую у него обычно не хватало пороха.
— Я позволю себе задать вам, господин Клемм, несколько вопросов, прежде чем переслать мою рекомендацию по принадлежности. Начну с того, что я лично вполне сочувствую вашим намерениям. Но, рекомендуя юношу в высший воспитательный орган государства, я должен быть сугубо осторожен. Судя по тщательно заполненным вами опросным листам, вы стали опекуном Хельмута фон Клемма после смерти вашего двоюродного брата.
— Совершенно верно.
— Опекуном вы стали потому, что смерти от несчастного случая предшествовал развод?
— Совершенно верно.
— И виновной стороной была фрау Ленора фон Клемм?
— Совершенно верно.
— Вот видите. Это надо еще уточнить. В отношении питомцев привилегированного учебного заведения все вопросы должны быть выяснены до конца.
— Свидетельскими показаниями на суде неоспоримо доказано, что любовником фрау фон Клемм был некий господин фон Ливен, состоявший тогда в добровольческом корпусе,— пояснил Клемм.— В период преступной связи Хельмут существовал уже как неоспоримый сын своего отца, моего двоюродного брата, зачатый в законном браке.
— Родословная вашего двоюродного брата налицо, она безупречна. Но какие у вас доказательства его отцовства?
— Любовник, господин фон Ливен, впервые явился в Рейнскую область, когда его бригада после капповского путча была брошена на подавление восстания в Руре. Эти обстоятельства были уточнены на суде.
— Все это так. Но как вы можете доказать, что поведение фрау фон Клемм до данной связи было безупречно? Против происхождения этой особы возражать не приходится, но поведение ее позволяет заключить, что она была не слишком строга в вопросе супружеской верности. В этом все дело. А наша задача — следить, чтобы в среду отборных питомцев фюрера не попало ни капли недостойной крови.
Клемм принялся с жаром возражать, считая, что любое преувеличение, любая подробность, которую невозможно проверить, тут только пойдет на пользу:
— С тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда я был ранен и признан непригодным к военной службе, я проживал в доме моего кузена и тогда уже в его отсутствие ведал делами его семьи и предприятия. Ленора фон Клемм, имевшая образование медицинской сестры, ухаживала за своим свекром, а моим дядей до самой его кончины. Вся ее жизнь проходила, можно сказать, у меня на глазах. Могу поручиться, что до встречи с вышеназванным Ливеном у нее не было ни одной связи. Я твердо знаю, что мой подопечный — старший мужской отпрыск нашего рода, и именно поэтому настоятельно желаю, чтобы он получил воспитание, соответствующее его способностям, и мог с пользой служить государству.
Хельмут лихорадочно ждал окончательного ответа, когда и куда ему являться, в случае если он будет принят. У своего югендфюрера он был на самом лучшем счету. Он знал, что все инстанции наперебой рекомендовали его. Знал он также, что некоторая заминка связана с прошлым его матери.
Фотокарточка отца стояла у него на ночном столике. Когда никто не видел, он вглядывался в смеющееся, грубоватое лицо с подстриженными светлыми усами. Он пытался прочесть в веселых, смеющихся глазах, правда ли то, что говорил дядя,— будто отец расчистил дорогу Гитлеру. Будто он принадлежал к тем немногим, кто предугадал значение фюрера, когда тот был ещё не признан и осмеян. Четыре года он рисковал жизнью на войне; он получил Железный крест первой степени; он был трижды тяжело ранен. Хельмут знал также про денщика Бекера, который был потом шофером и погиб вместе с отцом. В легенде, созданной вокруг умершего отца, храбрый, до последнего вздоха преданный своему господину Бекер играл немаловажную роль. Хельмут знал и менее пышные послевоенные легенды, повествовавшие о преданной службе Бекера в ту пору, когда отец продолжал неуклонно сражаться за честь Германии наперекор Версальскому договору. От своего югендфюрера Хельбаха он узнал всю правду про опекунство дяди и про развод родителей незадолго до автомобильной катастрофы. Равнодушие мальчика к матери перешло в раздражение, когда Хельбах намекнул, что виною последней проволочки — его мать. Он и раньше уже изливал Хельбаху свою досаду на то, что ему приходится губить молодость в обществе двух старых баб. Двоюродную бабушку, тетю Амалию, он никогда в грош не ставил, а теперь и мать перестала для него существовать. Если бы материнство могло быть таким же спорным, как отцовство, он охотно объявил бы себя подкидышем.
Однажды утром перед занятиями его позвали к Хельбаху. Он сразу же по лицу Хельбаха увидел, что ответ благоприятный. Его зачислили с нового года. Югендфюрера первого известили об этом.
От возражений двоюродной бабки и матери Хельмут на первых порах отмахнулся как от смехотворного, ничтожного препятствия. Он не счел нужным даже делать вид, будто слушает, хотя они до поздней ночи пространно и настойчиво внушали ему, что теперь наконец молодому немецкому дворянину предоставлена возможность последовать примеру деда и прадеда и посвятить себя в своем освобожденном отечестве военной карьере и потому нелепо выбирать себе другое поприще. Капитан фон Венцлов, его дядюшка, вскоре поместит своего единственного сына в военное училище, а его собственный отец непременно стал бы кадровым офицером, не помешай этому Версальский договор.
— Брось, мама,— выкрикнул Хельмут.— Не ставь мне в пример отца, ты-то сама с ним не очень считалась.
Ленора, побледнев, смотрела на сына. Потом опустила глаза. Она не увидела, но явственно услышала звонкую пощечину, которую ее тетка отвесила мальчику.
В водянисто-голубых глазах тетки была холодная злоба.