— Как ты смеешь, глупый мальчишка?
Хельмут вскочил. С размаху хлопнул одной дверью, другой и бросился напрямик к Хельбаху; ночевал он у Хельбаха на диване, потому что наотрез отказался жить под одной крышей с тетей Амалией.
На следующий день Хельбах явился к обеим дамам с объяснениями. Никто, мол, не может помешать фрау фон Клемм, как матери, заявить протест по поводу зачисления ее сына. Однако же, помимо того, что подобное вмешательство пагубно отразится на всей будущей жизни мальчика, оно может иметь весьма неприятные последствия и для обеих дам, если он, Хельбах, предаст огласке все обстоятельства дела. В этом смысле весьма поучительна судьба неких супругов Ленкерт — членов так называемого «Библейского общества»: они были лишены права воспитывать своих троих детей. Как же! Об этом случае весь городок толковал целое лето. И насколько ему известно, Ленкерты отправлены в лагерь Ораниенбург.
Ленора молчала, а тетя Амалия грубо отрезала:
— Мы не члены «Библейского общества»!
Она решила взять переговоры на себя и, не дав племяннице слова вымолвить, с непривычной для нее мягкостью повела такую речь:
— Поймите наши чувства, господин Хельбах. Мне кажется, вам больше, чем кому-либо, понятен голос чувства. Мы принадлежим к тем старым семьям, которые сделали из Пруссии то, что она есть.— Тетя Амалия покосилась на голые волосатые икры Хельбаха, уж он бы о своей семье ничего подобного сказать не мог.— Поэтому мы и спросили мальчика, окончательно ли он решил отказаться от военной карьеры. Ведь фюрер снова возвысил Пруссию и открыл офицерским сыновьям широкие возможности.
Когда Хельбах ушел умиротворенный, она сказала племяннице:
— Вот как надо разговаривать с этой породой, а по твоему виду я сразу поняла — стоит тебе рот раскрыть, как мы обе угодим в концлагерь.— Племянница словно окаменела,— Мальчик ведь все равно отошел от нас.
Ленора сделала было движение, но сдержалась и не сказала ни слова. Она чувствовала себя бессильной, опустошенной, связанной по рукам и ногам. Она чувствовала себя во власти такой силы, которая в один миг смела ее жизнь. Что бы она ни противопоставила этой силе — просьбы и молитвы, любовь и отчаяние,— все было бы сметено жестоким натиском, точно сухие листья. Когда Хельбах начал говорить, ее серые глаза стали почти черными. Старая тетка, прожив с ней бок о бок столько времени, научилась понимать, что означает эта внезапная перемена в цвете ее глаз.
При слове «отошел» глаза вдруг посветлели, как будто загорелись лихорадочным огнем.
— Не надо было глупостей делать, когда с мужем жила,— сердито добавила старуха,— Теперь об этом горевать поздно. А мальчишка твой от нас ускользнул, и нечего его держать!
III
Христиан Надлер был крайне удивлен, когда к нему вдруг явился сын трактирщика. Заказчиком его он не был, потому что оставался верен ворчливому старикашке, деревенскому сапожнику. А просто принимать гостей Христиан отвык; его больше ничего не связывало с людьми, кроме подметок и заплат. Но сын трактирщика все не приступал к делу, и Христиану было невдомек, что тому от него нужно.
Гость сперва пространно расхваливал местоположение его мастерской. Затем заговорил об одиночестве и долго сочувственно качал головой.
— Кому что по вкусу,— сказал Христиан. Его раздражало, что он не мог сразу понять, к чему тот клонит.
— Живи я так одиноко и будь мне так трудно ходить, как тебе, я бы знал, что придумать,— сказал сын трактирщика.
Христиан насторожился.
— Ну-ка, что бы ты придумал?
— Просто-напросто завел бы себе радиоприемник. Тогда бы я посиживал на своей треноге, а сам был бы связан со всем миром и думать бы забыл, что у меня не две ноги.
Христиан искоса посмотрел на него. «Верно, парень служит в какой-нибудь радиофирме,— подумал он,— и получает комиссионные за каждый проданный ящик». Ухмыляясь про себя, он слушал разглагольствования посетителя. Сначала тот расхваливал радио, как таковое, затем перешел на дешевые приемники, которые всякому теперь по средствам. Большая часть изобретений, говорил сын трактирщика, идет на пользу только богатым. А вот национальное радио — дело другое; это, прямо сказать, подарок. Да оно и справедливо! Спрашивается, с какой стати отдавать на откуп богачам радиоволны? Нет, ты, как сын нации, можешь иметь их почти что даром, все равно, бегаешь ли ты рысью или сидишь сиднем.
— Верно,— ответил Христиан,— Вот когда вечером встает луна, я всегда думаю: она-то уж встает для всех нас, она — национальная луна. И когда зажигаются звезды, я думаю про себя — вот они, национальные звезды.
Сын трактирщика тревожно смотрел на Христиана. Однако лицо Христиана было вполне серьезно. И тогда он с жаром заговорил опять:
— Ты ведь зря не любишь ходить. И даже на большие собрания не приходишь. Тебе с больной ногой даже до моего отца нелегко добраться, когда по радио для всех деревенских жителей передают самые важные речи.
А вот будет у тебя радио, тебе и к отцу незачем будет ходить — речь сама прилетит к тебе по антенне.
— Все речи со всего света? — спросил Христиан.— Вот это будет здорово!
— Нет, только немецкие. Мы ведь только по-немецки понимаем,— ответил сын хозяина «Дуба».— На что же нам речи со всего света, ты их все равно не поймешь. Ведь ты бы не пошел мотаться по всему свету, хотя бы у тебя были ноги не хуже моих.
— Это верно,— согласился Христиан,— только когда человеку выпала доля сидеть сиднем, он воображает, будто другим невесть какая радость от здоровых ног.— «Лучше сразу согласиться,— подумал он,— а то повадится ходить и мешать мне каждый день».
В последнее время хозяйство Надлеров наладилось. Но вовсе не потому, что оно теперь стало доходнее благодаря каким-нибудь усовершенствованиям или хорошим урожаям, и не потому, что во всей стране вообще улучшились обстоятельства. Вильгельму Надлеру все еще приходилось довольствоваться этими скудными источниками доходов, которых никогда не хватало на покрытие долгов. Он не обогатился ни опытом, ни той сверхъестественной крестьянской силой, которая иногда выручает в самом безвыходном положении: он по нутру был больше солдатом, чем крестьянином, и рад был при малейшей тревоге сменить соху на меч, как боевой конь не может устоять на месте, заслышав звук трубы.
Между тем сыновья подросли. Старший был мальчиком рассудительным и прилежным. Хотя он безропотно участвовал в затеях гитлерюгенда, но воспринимал их не как развлечение, а скорее как беспокойство и помеху. Второй, по прозванию Белобрысый, старался сколько возможно увиливать, но ему спуску не давали. В этом Вильгельм Надлер не имел себе равных — другим он спуску не давал. Другие должны были наверстывать то, с чем он сам не справлялся.
У него теперь работало несколько посторонних подростков, спали они на сеновале. За грошовую плату они до кровавого пота надрывались в надлеровской усадьбе, однако жилось им здесь все же лучше, чем в лагере сельскохозяйственной повинности. Они, как и сыновья Над-лера, входили в гитлерюгенд. Отцы их были эсэсовцами, и потому бесполезными сомнениями насчет мирового порядка сынки не страдали. Утром к подъему флага со свастикой они выстраивались на деревенской площади вместе с остальными подростками, направленными сюда по сельскохозяйственной повинности. А вернувшись с занятий, неукоснительно проводившихся для них, хвастливо рассказывали Лизе, хозяйской дочке и младшим ребятишкам о том, что узнали про государство, про чистоту и процветание расы. Им очень нравилась сама Лиза, ее веселый смех и пышная грудь, обтянутая голубым ситцевым платьем. И особенно нравилось им как раз то, что по сути своей Надлер был не только и не вполне крестьянин, им нравилось, как он по-военному командует полевыми работами, словно они, парнишки, не батраки, а солдаты; по вечерам они заслушивались его рассказами из времен мировой войны и добровольческого корпуса. Работать только веселее, когда тебя иногда разнесут, а иногда и расхвалят.
Вместе с другими ребятами, которых выделили Над-леру для этой цели, они корчевали обширный лесной участок. Распоряжаясь работой, Вильгельм Надлер вел себя как заправский боевой командир — то пошутит, то прикрикнет, то выругается. Корчуемый участок был все равно что подарок. И не только для Надлера — подросткам тоже приятнее было работать под его окрики, чем выбиваться из сил в лагере трудовой повинности. Там все они числились под номерами, а тут каждый был сам по себе, полезный работник, из которого выжимал все соки бравый вояка.
Густая картофельная похлебка уже дымилась на столе, когда они, шатаясь от усталости, вваливались на кухню. Огненно-рыжая макушка Лизы горела, как пожар. Лиза стала веселее прежнего. Она решила про себя, что они с Вильгельмом теперь отличная пара. Правда, как муж он ее совсем не устраивал. Ее кровь восставала против него. С этим ничего не поделаешь. А во всем прочем Вильгельм оказался прав. Они выбрались из нищеты, вся их земля опять была у них в руках. От этого муж не становился ей милее, те часы, которые она проводила с ним наедине, кое-как уж можно было вытерпеть, зато весь остальной день проходил как нельзя лучше: ей, хозяйке большого крестьянского двора, был теперь почет от всей деревни — от парнишек, которые были у них, в сущности, батраками, и от штурмовиков, приятелей мужа, которые иной раз даже обращались к ней за советом, что немало льстило ей.
Для обработки лесного участка, а затем для посева понадобилось немало денег. Государственную ссуду, правда, нельзя было назвать подарком, проценты пока что приходилось платить порядочные, вероятно, потому, что еще не все враги государства были истреблены. Но под свое честное имя по знакомству кое-что при случае удавалось выудить. Однако пока выкорчеванный участок не приносил ничего, а урожая не хватало на покрытие налогов, процентов и на поделки. Надлеру опять пришлось задуматься, у кого бы перехватить, чтобы заткнуть дыры. На Христиана рассчитывать нечего: он вдруг заявил, что у него нет ни гроша.