— Ерунда,— ответил Ливен,— любовная история. У него нервы совсем сдали после тяжелого ранения еще тогда, в Прибалтике.
— А я уж, признаюсь вам, боялся, что самоубийство вашего двоюродного брата как-то связано с событиями тридцатого июня. Да и за вами я сперва замечал одну странность,— ухмыляясь, добавил Зиберт.— Как бы это выразиться, вы, по-моему, ни к чему не относились с должной серьезностью.
— Надеюсь, вы успели убедиться, что я ко всему отношусь с должной серьезностью,— сухо заметил Ливен.
— Ведь это только к слову пришлось, иначе я бы и не заикнулся о своих сомнениях. Дети тоже не в один день вырастают. А сами мы немногим старше своих детей, раз мы вновь родились четыре года назад.
— Эта мысль часто приходит мне в голову,— подхватила жена Зиберта.— А уж дети наши — поистине сверстники третьей империи!
В ту же ночь Ливен отправился в Темпельхоф и просидел до отправки самолета в зале ожидания аэропорта.
Он впервые летел на аэроплане. Но так как ему всегда было противно поведение людей, очутившихся в любом положении в первый раз, то он старался показать остальным пассажирам, будто для него летать — привычное занятие. Его соседу, одному из директоров «ИГ Фарбениндустри», предстоял далекий путь в Азию с короткой остановкой в Риге. В воздушных ямах и в облаках завязалось знакомство, обнаружилась общность связей и интересов на земле, которую из окна кабины, казалось, так легко обозреть и пересечь. Директор вел дела с фирмой Клемм в Амёнебурге как при теперешнем ее руководителе, так и при прежнем, его кузене.
— Помните, Ливен, того Клемма, который погиб в автомобильной катастрофе на мосту через Рейн?
Оттого что Ливен знавал и этого Клемма еще во время войны, берлинских беспорядков и рурских боев, некогда было скучать в пути. «Ах, господи, да ведь я путался с его женой!» —вспомнил Ливен и подтвердил вслух, что господин фон Клемм был весьма обаятельный и деятельный человек.
— У кузена нет и сотой доли ума и энергии своего предшественника,— заметил директор концерна,— но ему достаточно идти по стопам покойного. Фон Клемм еще в те времена рьяно отстаивал Гитлера. Я помню, как он с пеной у рта доказывал, что мы недооцениваем его.
Они приближались к цели. Ливен узнавал рукава реки и остров Дален. Он показал своим попутчикам то место, где, как предполагалось, был ранен его кузен. Англичане немало всадили тогда денег в это горе-государство, чтобы оттеснить большевиков налево, а германские добровольческие корпуса — направо. А теперь это нечто вроде ничьей земли между германской и русской: границами. Все пассажиры согласились между собой, что надо как можно скорее соединить Двину с Днепром и таким образом связать водным путем Балтийское море с Черным. Приземлились они очень довольные своими спутниками, а главное, собою.
За Ливеном прислали машину из консульства. О его прибытии было сообщено фирмой Геймса и нацистской партией. Чиновник из консульства спросил его за завтраком, не было ли у него здесь имения.
— У меня нет, а у моего кузена было.
— Нам приятно принимать представителей старой знати.— Оказалось, что чиновник обо всем осведомлен.— Ваш кузен ведь скончался. В нормальное время вы бы наследовали имение.
Ливену и в голову не приходила такая возможность. Слишком она казалась несбыточной. Он только попросил своего провожатого прокатиться с ним за город и занимал его теми же рассказами, какими утром скрашивал время своим спутникам, только при езде воспоминания вставали живее, чем при полете.
Дом в имении принадлежал теперь латышской семье, земельные угодья были отданы в аренду или поделены, как и различные отрасли хозяйства: рыбокоптильня, молочная ферма, кузница. Служебные постройки большей частью были перестроены или снесены. Но теперешний владелец, коммерсант, оставил главное здание нетронутым. Должно быть, потому, что его пленил портал с колоннами. Ампирные колонны прочно запомнились Ливену, но в памяти его они были еще выше, еще белее и еще мягче были освещавшие их закатные лучи солнца. Здесь он мальчиком вылезал из экипажа, который посылали за ним на вокзал в Ригу, когда он приезжал на каникулы.
Первым из домашних, кого он видел, был кучер. Молодая тетушка обычно встречала его на крыльце. Он неловко целовал ей руку, а она брала его голову обеими руками и крепко целовала его. От ее пышных волос шел приятный запах. Он еще в поезде предвкушал это удовольствие и не знал, можно ли ему обнять тетю. В конце концов он всегда ограничивался поцелуем руки. Элизабет унаследовала материнскую грацию и гордую осанку, насмешливую и чуть печальную улыбку.
Чиновник из консульства, смеясь, предложил рискнуть и нанести хозяевам визит. Внутри дома воспоминания не оживились, а, наоборот, потускнели. Лишь очень немногое сохранилось от прежнего: лестница, камин, несколько окон. Да и лестница была скорее воспоминанием, чем настоящей лестницей. Дом был загроможден кучей хлама, которым очень гордился новоиспеченный хозяин, человек, видимо, денежный и живший здесь только летом. Он сперва недовольно, а потом безучастно выслушал извинения Ливена: ему, Ливену, с детских лет, мол, хотелось повидать те места, где прошли счастливейшие дни его жизни. Хозяин все же догадался предложить чаю. Это был ширококостный, неотесанный детина; верхняя пуговица брюк не застегивалась на его объемистом брюхе. Он показал посетителям сад, где разводил овощи и держал птицу. Хотя лицо его по-прежнему ничего не выражало, но всем своим поведением он явно хотел сказать: «Может, ты и провел здесь лучшие дни своей жизни, однако же, как видишь, мы превосходно обходимся без тебя». Ливен с улыбкой взглянул на своего спутника, когда новый помещик грубо рявкнул на прислугу, принесшую чай; прислуга, пожилая хмурая крестьянка, беспрекословно слушалась его приказаний. А в тоне приказаний слышалось: «Видишь, мы и без тебя умеем управляться с челядью. И приказывать тоже умеем!»
Вряд ли Элизабет найдет здесь то, о чем мечтает. Ну хорошо, несколько колонн, несколько ступенек. Все остальное пошло прахом.
V
Ганс снял башмаки, в одних носках тихонько пробрался к кровати родителей и потянул Марию за косу, светлевшую над одеялом. Она заметила, что он боится разбудить Гешке, и босиком прошмыгнула на кухню.
— Спрячь этот пакет, да так, чтоб его не нашли,— сказал он.
Она пыталась разглядеть сына в темноте; на ремне у него блестела пряжка. Но тут потушили огонь в пивной. И не стало последнего луча света, который, пересекая улицу, попадал к ним в кухню- Внизу шумели люди, выходившие из пивной.
— Я не хочу, чтоб с тобой случилось то, что с Хейнером,—сказала Мария.
Причину смерти Хейнера обе семьи, жившие отдельно друг от друга, на разных концах города, хранили в тайне уже больше трех лет. Маленькая девочка, которую Елена кормила грудью в ту ночь, когда муж вернулся смертельно раненным, давно ходила в детский сад. Гестапо так и не раскрыло тайну смерти Хейнера и не тронуло тогда ни его близких, ни Гро, жившего с матерью-кассиршей в пригороде Брице. Врач не мог спасти Хейнера, он мог только выдать фальшивое свидетельство о смерти. Тень той страшной ночи тем мрачнее тяготела над всеми ее участниками, чем упорнее они молчали. Елена по-прежнему ходила в мастерскую художественной штопки. После краткого счастья ее лицо стало снова некрасивым и хмурым, как в детстве, когда ее дразнили уличные мальчишки. Благодаря исключительной бережливости матери, Гро удалось поступить в торговую школу. Младший Бергер отбывал трудовую повинность. Ганс продолжал учение. Слесарь гордился учеником, а Ганс гордился своими успехами. С вошедших в обиход состязаний в мастерстве он постоянно приносил домой награды, отличия и похвалы и мог бы спокойно пользоваться всеми преимуществами, какими преспокойно пользуются многие другие, а именно тем, что он от рождения принадлежит к избранной нации, живет в стране, внушающей почтение и страх, и что из него вырабатывается отличный мастер, с первых шагов отмеченный среди менее способных учеников. Так нет же, он опять завел какие-то знакомства, и его вовлекли в опасные дела.
— Не для того я тебя родила,— как бы про себя пробормотала Мария.
— А для чего же?
Она с удивлением взглянула на него. Хотя в кухне было совершенно темно, она так хорошо знала его лицо, что ей казалось, будто она явственно видит его.
— Конечно, не для того, чтобы тебя замучили в гестапо! — почти про себя произнесла она.
— А ты хочешь — для войны? Чтобы я научился убивать других?
— И не для этого, я всегда думала, что для чего-то лучшего,— ответила она.
— Так оно и вышло. Я и на самом деле храбрей других. У нас никто не отваживается на такие дела. Пожалуй, у нас и наполовину не было бы того размаха, если бы не нашелся человек, который ни перед чем не отступит.
Он беззаботно улегся спать. Волноваться можно начать завтра, а пока что надо спокойно поспать несколько часов. Франц отбывал воинскую повинность. Ганс мог один располагаться на кровати. Засыпая, он слышал, как мать сдвигает с места кухонный шкаф. Видно, у нее там тайник.
Мария села на пол, подняла одну половицу. Для такого свертка больше и не было нужно. Она опустила в отверстие руку. Винтовка Гешке, завернутая в старое тряпье, все еще лежала там. Поиски оружия его благополучно миновали а сам он в свое время не польстился на деньги, когда солдатам предлагали вернуть оружие за определенную мзду. Их семья всегда была вне подозрений, даже и при Гитлере. Гешке издавна слыл за угрюмого, боязливого человека, который не мог уже вполне проникнуться новыми веяниями, но опасности не представлял. «Интересно знать,— думала Мария,— помнит ли он сам о своем тайнике?»
Страх, охвативший ее, когда мальчик обратился к ней с такой просьбой, совсем прошел. Так же как двенадцать лет назад, когда его принесли к ней изодранного и в крови, она вдруг с уверенностью сказала себе: с ним ничего не может случиться, он неуязвим. Она легла рядом с Гешке; он спал крепко, с тех пор как снова стал работать в своем автогужевом парке.